Сокусимбуцу

Дəнь 500

Говорят путь к сəрдцу человека лəжит чəрəз жəлудок. Иронично что моə отказало именно в таком порядкə

Я нəсправляюсь. Я большə нə справляюсь. ясовəршəно нə справляюсь

я нə удивлəн что ни у кого нə получаəтся рəплəцировать əго формулу. И нə удивлəн тому что он принцпиально нə оставил рəцəпта. Я удивлəн тому что əго расчəты дали сбой

Хотя он бынə удивился сам он бы улыбнулся

Для нəго это нə было бы провалом. Это было бы провал поводом для дальнəйших экспəримəнтов. Он был нəподражаəм в своəм упорствə

Он столько сдəлал. Но əму нə положəны дажə жалкиə поминки на полдня

…

Больничная лампа слепила. Все тело бил озноб. Сердце бешено колотилось под слоем бинтов. Панталоне кутался в плед и поджимал под себя колени сквозь адскую боль, пока Дотторе мельтешил где-то вне поля зрения. Он и его младший сегмент заканчивали уборку операционной, и Панталоне странно было видеть их вместе. Они были одним и тем же человеком в своей сути: они одинаково отвечали на его вопросы, одинаково подкалывали и одинаково скалились. Они одинаково заботились о его здоровье больше, чем о здоровье кого бы то ни было. Но лишь перед одним Панталоне испытывал стыд, когда его упрекали за вредные привычки. Тоненько брякнул какой-то металл. Зашуршали клеенки. Халат младшего сегмента пощекотал предплечье, пока он проверял катетер. — Как самочувствие? — спросил он. — Холодно, — пробормотал Панталоне, уводя лицо от направленного на него взгляда. — Я принесу тебе перед сном еще одно одеяло, не переживай. Еще какие-то жалобы? — Нет. — Уверен? — ладонь сегмента легла на его колено, и Панталоне дернулся. — Да. Не переживай. Сегмент сощурился, но промолчал. Затем он отвернулся к Дотторе. Между собой они переговаривались еще с минуту. Они не шептали и не скрывались, и Панталоне спокойно мог бы все услышать, если бы захотел. Но в его груди вместе с новым сердцем металась паранойя — страшная, зубастая, неконтролируемая. Как долго еще злые боги продолжат откусывать от него по кусочку в надежде сорвать план? Сколько им понадобится сожрать, чтобы он перестал себя узнавать? И знает ли он вообще, как выглядит? Панталоне кинул взгляд на свой торс. Несмотря на несколько перенесенных операций, на его коже не было ни единого шрама или даже рубца. Под бинтами тоже наверняка все было чистенько. Дотторе был аномально хорош в своей работе. — Вот мы и закончили, — в этот раз к нему подошел Дотторе. Он небрежно укрыл пациента еще одним одеялом. — Отдыхай. Если что-то понадобится, мелкий будет дежурить в соседней комнате. Постарайся поспать. Доброй ночи. С этими словами он направился к двери, но что-то внутри Панталоне дернулось. Игнорируя боль, он развернулся: — Зандик! Две пары глаз — красные, как у летучих мышей, — уставились на него из полутьмы. Панталоне прочистил горло. — Я имел в виду… Дотторе. Останься, пожалуйста. — Зачем? В комнате повисла тишина — настолько густая, что ее можно было бы черпать ложкой. Панталоне закусил губу и отвернулся. Проблемы с тем, чтобы убедительно оправдаться, не было бы: можно было бы сослаться на обсуждение сотрудничества, Стужи или последнего совещания с остальными Предвестниками… Но он продолжил молчать. Дотторе вздохнул и жестом попросил сегмент выйти. Затем он закрыл дверь и присел на край койки. — Зачем? — повторил он чуть настойчивее. — Мне… холодно, — пробормотал Панталоне с несвойственной ему робостью. Он приподнял уголок одеяла и кивнул на место рядом с собой: — Посиди со мной. Он не мог заставить себя взглянуть на Дотторе, пока ждал его ответа. Гнал из головы предполагаемые выражения его лица. Он пропитался запахом слабости, пожалуй… Но он всего лишь человек. Понимал ли это Зандик, когда садился рядом с ним и укрывал их обоих одеялом? Наверняка понимал. Сочувствовал ли он? Был ли он когда-то человеком сам, чтобы разделить его эмоции? В любой другой день Панталоне ответил бы правильно. Но в этот он позволил человеческой натуре взять над собой верх. Он прижался к чужому телу. Сам перекинул руку Зандика через себя, чтобы тот гладил его по плечу. Сам ткнулся в пропахший спиртом и кровью воротник. А сердце кипело в груди — новое, больше не его, оттого слишком, слишком много себе позволяющее. — Должен тебе сказать, ты у себя там ужасный беспорядок развел, — ухмыльнулся Дотторе спустя пару минут молчания. — Хорошо, что у меня есть ты, чтобы прибраться, — одними губами прошептал Панталоне. — Да уж. Я тебе и доктор, и повар, и горничная… Впору съезжаться, чтобы помогать тебе мыться. Давай — Панталоне не позволил себе это сказать. Он передвинул руку Дотторе чуть выше, на свою шею. Она запуталась в прядях волос и потянула, причиняя мимолетную боль. Его кожа была нечеловечески холодной, однако от контакта с ней Панталоне переставало колотить лучше, чем от двух одеял. Еще через некоторое время Дотторе зевнул. — Ты устал после операции? — Тело устало, — спокойно ответил он. — Заснуть я еще долго не смогу. После работы я всегда на взводе. Панталоне вздохнул и зарылся лицом под его воротник. Кончик носа уперся в ложбинку у ключицы. Он искренне находил эту фанатичность вдохновляющей. Что бы сказал Зандик, если бы он озвучил свои мысли? Скорее всего, что-то вроде: «Держаться друг за друга — удел слабаков. Любовь есть оковы». Да, наверняка так бы и сказал… Иногда Панталоне был слаб, как самый обычный человек. И забивал эту слабость в себя, как достойный Предвестник. В те самые моменты, когда в груди трепетало чужое сердце, медленно смиряющееся с заточением в его ребрах. Дыхание выровнялось. Лихорадка отпустила. Стерильный запах одурманил, и поглаживания показались мягкими вместо вынужденных. — Засыпай, Феофан. Завтра у нас много дел.

___________________

Он настойчиво движется вперед. Кто он — он не помнит. Да и это не главное. Главное — не забыть, куда он идет. Выше, выше… Сумерская мошкара жужжит в ушах. Влага, капающая с листвы, на вкус знакома. Смо́лы. Сердце бьется медленно и тарахтит, как ветхий поезд. Ему приходится напоминать себе дышать, хоть воздух причиняет боль хуже яда. Это все нестрашно. Страшно будет не дойти. Особенно сейчас, когда из-за холма выглядывает верхушка того самого дерева.