Чужак

Артемий вышел, неуверенно убеждая себя, что найдет Данковского легко: куда, кроме как к Многограннику, он мог бы пойти? Но все оказалось проще. Данковский вообще никуда не ушел. Стоял на ступенях, подставив лицо холодному ветру с Горхона. Еще оказалось, что пепельный свет Собора и алые блики витражей были так же обманчивы, как лампы Театра. На улице, где газовые фонари рассеивали влажный вечерний туман, рассеялся и морок: Данковский был совсем такой же, как всегда. Такой, как Артемий привык. Вполне похожий на человека. Живой. Не наблюдалось и столичного лоска, так возмутившего Артемия в Соборе. Бакалавр разве что побрился и поменял рубашку перед встречей. Его змеиный плащ был таким же потрепанным, как с утра. И на рукаве зияла все та же заметная прореха, и на скуле темнела все та же глубокая ссадина, и в выражении его лица не было ни высокомерия, ни превосходства, ни насмешки. Смятения и отчаяния, которые Гаруспик боялся увидеть, не было тоже. А что было… Сложно сказать. Столичный доктор выглядел задумчивым, озадаченным, уставшим, но не более чем. Как обычно. Артемий понятия не имел, что теперь делать. С того момента, когда он всем сердцем желал смерти этому человеку, прошло чуть больше получаса. А теперь что же… На шею ему бросаться? Он медленно подошел и встал рядом. — Ойнон… — Молчите, — прервал его Данковский. И после паузы добавил, — пожалуйста. И Артемий замолчал. Ему было о чем помолчать. О том, что низкие серые ступени, которые сейчас освещает фонарь, завтра осветит солнце. Ступени, а не уродливые развалины. О том, что через несколько дней старые дубы за воротами Горнов уже полностью облетят, и станет еще больше листьев, мокнущих в лужах у бордюров. О том, что выпадет первый снег, преобразив Город до неузнаваемости. А потом снег растает, и будет еще неделя теплой, солнечной осени. О том, что нужно отнести молоко на могилу отца: позже, когда Город очнется и заживет привычной жизнью. Пока что оно нужнее Мишке и Спичке. И еще… С Данковским все-таки нужно было поговорить. Он кашлянул. Кажется, Данковский забыл о его присутствии, потому что обернулся слишком резко. — Бурах? — в его голосе прозвучало усталое раздражение. — Вам что-то еще от меня нужно? Значит, вот как… — Я сейчас уйду, — сказал Артемий. — У меня только один вопрос. Это важно. — Не тяните. — Ты понимаешь, что сделал? Это был твой собственный выбор? Добровольный? Данковский смотрел на него как-то слишком долго. Сначала удивленно. Потом с интересом, как будто видел впервые и внимательно изучал. А потом… как на безнадежного, неисправимого идиота. И молчал. — Ответь, ойнон. Я должен знать. — Хорошо, — после длинной паузы сказал он. — Если опустить никому не нужную философию о свободе воли и свободе выбора… Да. Мой собственный. Добровольный. Я понимаю последствия и несу ответственность. У вас что-то еще? — Если кто-то вынудил тебя каким-то образом… Если заставил… — Тогда — что? — с внезапным любопытством спросил Данковский. Артемий осекся. И правда, что тогда? Приказ уже подписан. Артиллерия уже готовится. Он сам приложил все усилия к тому, чтобы этот разговор состоялся не раньше, чем когда пути назад уже не будет. — Разумеется, кто-то вынудил, Бурах, — сказал Данковский так спокойно, как будто объяснял простые и очевидные вещи. — Разумеется, заставил. Черт вас дери… — (даже это он произнес без особого чувства). — Вам что, никогда не приходилось себя заставлять? — Когда ты все решил? — Это допрос? Вчера. Днем. Хотя нет, вечером, может быть. В Соборе, пока шел от вас к генералу. Не знаю. Вам не нравится? — в его словах мог бы послышаться вызов, но слышалось другое, безнадежно-насмешливое, отчаянное. — Слишком легкомысленно? Безответственно? — Отчего не стал говорить со мной в Соборе? — Все-таки допрос, — вздохнул Данковский. Вздохнул преувеличенно, театрально, и по его лицу скользнула не улыбка, нет, слабая тень улыбки. — Допрос, ойнон, — Артемий постарался отразить эту чуть заметную тень. — Без пристрастия… Пока. На душе почему-то было невероятно муторно. Ликования и восторга он сам от себя и не ожидал. Никогда не был склонен к восторгам. Для ликования слишком устал. Город будет жить. Ноткин жив. Мишка живая. Данковский — не чудовище, а человек. И все же что-то было не так. — Так почему ты говорил со всеми, кроме меня? — повторил он вопрос. — Если бы вы видели себя… — Данковский повернулся и цепко, внимательно оглядел его с головы до ног. — Сердце слабое? — Кто его знает, — Артемий пожал плечами. — Чудит в последнее время… — Сейчас как? — Ничего, вроде бы. — Хорошо, — Данковский перевел взгляд с него на ограду Горнов. — Вы узнали, что хотели. Теперь идите. — Нет. Он не мог уйти. Физически не мог. Стоял и искал взглядом почти бесплотную фигуру в черном трико и маске, которая жестом укажет ему путь или действие. Ничего еще не закончилось. Все только начиналось, может быть. — Послушайте, Бурах, — неловко, негромко, явно смущаясь, сказал Данковский. — Мы с вами, должно быть, не очень хорошо понимаем друг друга. Это… нормально. Это не повод к какой-либо неприязни. Но сейчас я очень прошу вас: уйдите. Оставьте меня в покое. — Нет, — повторил Артемий. — Нет? — Данковский возмущенно вскинул бровь. — Что же… И замолчал. Не нашлось у него ответа на это неожиданное «нет». Сам он почему-то тоже не спешил уходить от Собора, словно его держало что-то. Стоял и внимательно, как будто ища ответ на некую задачу, разглядывал истертую брусчатку, пожухшую траву, ограду и врата Горнов, ступени под ногами. Так можно было бы стоять еще долго, если бы не пронизывающий ветер с Горхона. Через некоторое время Данковский, поежившись, плотнее запахнулся в плащ, обернулся к Артемию и совершенно буднично спросил: «Вы не курите случайно?» — Не курю. — Я тоже. Незадача. — У меня, может быть, есть, — Артемий полез в один карман, в другой, — менял у патрульных на всякий случай. Нашлись, завернутые в обрывок газеты, несколько измятых самокруток. Фабричные папиросы в Городе кончились еще в первые дни эпидемии, и остались только эти, с едким контрабандным табаком, припахивающим известью и соломой. Он выбрал две не слишком растерзанных, прикурил обе, отдал одну Данковскому. Табак был на редкость мерзкий, до кома в горле и слез из глаз. — Так и будете стоять? — спросил Данковский, откашлявшись после первой затяжки. — Так и буду. Данковский еще раз затянулся, и взгляд у него поплыл. То ли от непривычки к табаку, то ли усталость начала стремительно брать свое. — Я не понимаю… — сказал он очень тихо, выдохнув дым. — Не понимаю, что сделал. Если вам зачем-то нужен был честный ответ… — Ойнон, ты в обморок не свалишься? — Не должен. Артемий на всякий случай встал к нему вплотную, придерживая под локоть. Докурили молча. И тогда Данковский сказал: «Я пойду. Вы со мной?» — Куда? — Здесь недалеко. Покажу вам кое-что. — Не стоит, ойнон, — вздохнул Артемий. От одной мысли, что придется подниматься на Многогранник, стало тоскливо и тяжко. И объяснение этому было крайне приземленное: он устал и хотел лишь одного: сесть где-нибудь, а лучше лечь, и не шевелиться так долго, как будет возможно. Стоять было еще терпимо, а подниматься по бесконечным лестницам… —Нет, — сказал Данковский, — не к Многограннику. Нам в другую сторону.