Чужак

Путь к «недалеко» лежал через мост. Данковский привычно начал спускаться к реке по земляной насыпи, поросшей травой. Артемий хмыкнул и пошел по лестнице. Чем бы ни была песчаная язва, порой она действительно вела себя как живое и разумное существо. Зараженные облака чаще всего подстерегали в узких проулках, на лестницах и мостах: там, где человек не мог разминуться с ними. — Любил когда-то стоять на мосту и смотреть, как течет вода, — задумчиво сказал Артемий, когда они встретились внизу. — Не любите больше, стало быть? — с наигранной наивностью спросил Данковский. Пусть на секунду, но в глазах у него заплясали веселые черти. — Да как-то… — Артемий усмехнулся. — Знаешь, ойнон, один раз я вон там, повыше, — он указал на противоположный берег, — стоял и думал: выжить бы… Да и посмеяться с кем-нибудь над этим… этой… Выжил вот. — И теперь не смешно? — Смешно, — вздохнул Артемий. — Только посмеяться оказалось как-то не с кем… Ты не пытайся. Вижу, что тебе не до смеха. — Это уж мне самому предоставьте решать, — сказал Данковский. — Идем. — Если не торопишься, давай помедленней. Устал я бегать. Данковский забыл о его просьбе уже через полминуты. Он даже теперь, после двенадцати суток на пределе человеческих возможностей, ходил так легко, как будто касался земли исключительно по собственному желанию. Остановился лишь раз: поднял что-то с земли, и тогда развернулся и подождал Артемия. Монетка это была. Новая, еще блестящая. — Орел или решка? — спросил Данковский, подбрасывая ее, ловя и снова подбрасывая. — Пусть решка будет, — сказал Артемий, тоже остановившись и переводя дух. Данковский еще раз подбросил и поймал монету, разжал кулак. — Ваша взяла. Держите. Мы пришли. Я хотел показать вам, Бурах, вот этот дом, — он потянул ручку двери, и она открылась с душераздирающим скрипом. — Уберите нож. Здесь безопасно. Дом был заброшен, но в нем не успели обосноваться ни бандиты, ни погорельцы, ни нищие. В нем почти не пахло человеческим присутствием. Артемий наступил на что-то круглое и твердое, и оно покатилось по полу. — Я смотрел записи в Управе, — послышался голос Данковского из темноты. — Хозяева продали дом и уехали. Новый хозяин не успел поселиться здесь. Он умер на шестой день эпидемии. Наследников нет. Чиркнула спичка. Зажглась газовая лампа, и глазам Артемия предстал обшарпанный коридор с темными проемами дверей. То, на что он наступил в темноте, оказалось стеклянным шариком. На тумбочке у стены лежал криво выструганный деревянный нож, рядом на полу валялся еще один. Детишки играли… Данковский посреди этого коридора снова был как на сцене: черный силуэт с высоко поднятой головой и расправленными плечами. — Приемная, — указал он в один из дверных проемов. — Операционная, — указал в другой. — Палата для тяжелых… Маловато места, но обустраивать ее на втором этаже непредусмотрительно… И вообще довольно тесно, но… Строительство госпиталя займет месяцы, если не годы. Пока у меня нет доказательств обратного, я буду считать, что новая вспышка — вопрос времени. Распространить практики уже существующего госпиталя на другие строения будет быстрее, чем организовать все это с нуля. С этими словами он прошел по комнатам, зажигая лампы в каждой. Артемий проследовал за ним, мысленно отмечая пыль, мусор, разбитую кафельную плитку, мебель, которую потребуется вынести… Будущая приемная больше напоминала кладовку. В операционной требовалось отгородить место для стерилизации инструментов. Работы был непочатый край. — Получается, — сказал он, — в Соборе, принимая решение… Ты думал вот об этом? Данковский остановился резко, как будто споткнулся. — Нет. Я думал о том, что нужно было выбить у Сабурова больше охраны для изолятора. И о том, что это не помогло бы. Как заклинило. Не отвлекайтесь. При первой возможности пойдете к коменданту, пусть выделит людей для ремонтных работ. — Я пойду? — переспросил Артемий. — Пока что больше некому. — Ты возвращаешься в Столицу? — Мне некуда возвращаться, — сказал Данковский. — А к Сабурову я не пойду потому, что застрелю его к черту. Всему есть предел. С ним все равно придется иметь дело… Но не сейчас. Простите. Вы видели Рубина сегодня? — Подожди, ойнон… Некуда возвращаться? — «Танатика» прекратила существование едва ли не раньше, чем я сел в поезд, — Данковский говорил на удивление спокойно. — Сотрудников разогнали. Или арестовали. Я выясню. Документация уничтожена. Если Инквизитор не солгала… Она же могла солгать? — Сам знаешь. Могла. — Я выясню, — повторил Данковский. — Продолжим. Функцию главного врача вам придется взять на себя. — Давай-ка помедленней, — Артемий взял стул от стены, отряхнул с него пыль и сел. — Привык ты командовать… У меня и другая забота теперь есть, и другая ответственность. Я не отказываюсь. Но Уклад… — Salus aegroti… — Данковский требовательно взглянул на него. — …suprema lex medicorum, — продолжил Артемий, не задумываясь. — Что и требовалось доказать. Глава Уклада, десять лет изучавший медицину. Знающий, что человек — это мешок с костями, нервами и кровью. Служитель жизни, знающий, что еще не развившийся плод можно удалить из чрева матери по ее желанию. Жрец, понимающий, что спинная сухотка — не проклятие богов, а следствие неумеренного посещения борделей. Или, хуже того, вообще досадная случайность. Долго вы так протянете? Сколько сможете обманывать сами себя? У вас только один выход. Прожить одновременно обе жизни. В Укладе и здесь. Не смешивая их… А разделить их окончательно вы и так не сможете, потому что голова у вас одна. Вам придется стать больше, чем вы есть. Что вы так смотрите? Я сказал что-то смешное? — Да нет… — Артемий с трудом подавил усмешку. — Просто смотрю на тебя и думаю… Это ведь Георгий Каин попросил моего отца написать тебе. А его, должно быть, попросил Симон… И они, должно быть, знали, что делали. Данковский в один миг сделался белее мела. Но вскочившему Артемию скомандовал с прежней уверенностью: «Сядьте!». И оставалось только послушаться… — Поверьте, — сказал он после долгой паузы, — ни Георгий, ни Симон понятия не имели. Кому из них могло прийти в голову, что величайшее из чудес, какое только способен сотворить человек, будет принесено в жертву… вот этому? Если бы Мария действительно была ясновидящей, она поднесла бы мне бокал вина с отравой в первый же день. Госпиталь на краю света… Чтобы лечить людей, которые сами не догадались, что им нужны не только театр и кабак, за… сколько сотен лет уже существует эта дыра? Которые суеверны, трусливы, мелочны, подлы… Которым хоть кол на голове теши… Если их существование, язык не поворачивается назвать это жизнью, станет немного легче, думаете, это что-то изменит? Я боюсь, что нет. Невозможно. Фантазия. Утопия. — Что и требовалось доказать, — усмехнулся Артемий. Боишься, что нет… Надеешься, что да. А хорошо ты, наверное, в Столице лекции читал… — Да, — с вызовом сказал Данковский. — Хорошо. — Это я к тому, — продолжил Артемий, — что я хирург-недоучка, и место главного врача мне… — Вы сделали Панацею, — перебил его Данковский. — Завтра вы изготовите  столько Панацеи, сколько нужно, чтобы излечить всех. Вы спасете Город. Вас будут носить на руках. Что бы вы ни потребовали, Сабуров лично принесет это вам на блюдечке с голубой каемкой. И с поклоном. Только не упустите момент. Уже послезавтра, фигурально выражаясь, конечно, об этом начнут забывать. А я ввел карантин. И организовал изолятор в Соборе. Об этом не забудут еще очень долго. Мы договорились? — Да, — сказал Артемий. — И еще. Я понимаю, почему вы идете за мной и отказываетесь уйти, когда я прошу. У Артемия внутри все похолодело. Сам он не понимал. Слишком точно сошлись их с Бакалавром Линии, может быть, дело было в этом. Или же Линия была вообще одна — на двоих. Или… Ответ существовал, и почему-то безумно не хотелось, чтобы Данковский произносил его вслух. Но он уже начал… — Мы с вами вместе получили довольно неординарный опыт. И теперь есть вещи, о которых вы можете говорить только со мной. И есть вещи, о которых я могу говорить только с вами. Но хочу предостеречь вас, Бурах. Когда мы начнем работать вместе, у вас будут проблемы со мной. Большие. Как и с вами у меня. Вам не приходило в голову, что при иных обстоятельствах из нас вышли бы скорее враги, чем соратники? — Обстоятельства у нас эти, а не иные, ойнон, — Артемий вздохнул с облегчением: того, что он боялся услышать, не прозвучало. — Будут проблемы, так будут. Когда начнутся, ты все-таки вспомни, что я тебе друг. Данковский погасил лампу и в темноте спросил: «А вы друг?» Обходя другие комнаты и гася свет в каждой, он продолжил: — Вы полагаете, что мы друзья, потому что привычный для вас порядок продолжает существовать. Он победил. И проиграл тот порядок, которого желал бы я. С проигравшим дружить легко. С победителем… вы вряд ли смогли бы. Но хочу напомнить. Это решение принимал я. И мне нужна была победа. — Пожалуй, теперь я тебя не понимаю, — настороженно сказал Артемий. У самого выхода Данковский развернулся к нему. — Мне нужна была победа, — его взгляд казался обжигающим. — Это — она. Вот такая. Госпиталь в чертовой дыре. Вы чрезвычайно обяжете меня, если станете думать так же. Потому что… — Данковский вдруг как будто погас, отступил назад, прислонился к дверному косяку, словно ища опоры, и скороговоркой выпалил, — потому что сам я не верю ни единому собственному слову. Это было в точку. Артемий и сам ему не верил. Ни его спокойствию, ни настойчивости, ни тому лихорадочному огню в его глазах, который появился, когда Данковский заговорил о госпитале. Потому-то и кошки на душе скреблись весь вечер после выхода из Собора. Что-то случилось с Данковским днем. Что-то изменило его буквально до неузнаваемости, а он упорно продолжал притворяться прежним. Этого, нового Данковского Артемий не знал. Как доверять тому, кого не знаешь? Выкинет еще что-нибудь… — Предлагаешь, чтобы я вместо тебя поверил? — спросил он. — Не знаю. Все оказалось не так, как я представлял. Возможно, я не смогу… Артемий тяжело вздохнул. Были вещи, о которых он мог говорить только с Данковским. Это правда. Но и еще кое-что было. В день, когда Бакалавр подчеркнуто равнодушно, отводя глаза, посоветовал ему как можно скорее посетить Инквизитора, чтобы получить разрешение на дальнейшую деятельность, все внутренности как будто скрутило в тугой узел. И это был не страх. Это было совсем другое, хуже страха. Острая боль от того, что человек, стоящий напротив, изо всех возможных сил держит лицо и заставляет себя дышать. Он тогда Данковского заболтал. Что-то про отца рассказывал. Что-то про тинктуры. Говорил, пока тот не отвлекся на рассказ и не выдохнул свободно. Просто ради того, чтобы у самого перестало болеть. Знать бы, что это значит, когда у тебя болит чужое… Вряд ли то, что ты хороший лекарь… — Возможно, не сможешь… — сказал он как можно спокойнее. А еще ты сейчас не сможешь пробежать, не останавливаясь, отсюда до… скажем, Термитника. Хотя что там бежать… И я не смогу, на четверти пути задохнусь. А ведь приходилось, бывало, по три раза на день бегать… — Полагаете, нужно выждать некоторое время? — Данковский воспринял его слова неожиданно серьезно. — В этом есть здравый смысл. В той же чашке Петри бактерии не размножаются мгновенно… — Да ты поэт, ойнон, — Артемий не смог сдержать улыбку. — Бактерии… Здравый смысл… Я бы на твоем месте сказал, что мгновенно не прорастет семечко, брошенное в землю. — Хотели бы быть на моем месте? — Сказал бы «нет»… А только мне в любом случае делить с тобой, что ты там на себя взвалил на своем месте… Коллеги, как-никак. Вот что, ойнон. Дверной косяк — он, конечно, надежней, чем мое плечо. Только до Омута он тебя вряд ли проводит. — До Омута я вполне способен добраться сам, — Данковский выпрямился. — Я провожу, — сказал Артемий. — По дороге можешь еще пару раз попросить меня уйти. Я не уйду. Данковский, видимо, подбирал в ответ достаточно язвительную реплику, потому что молчал долго. И в итоге сказал: «Спасибо. У вас за плечом лампа. Погасите, пожалуйста, и можем идти».