Чужак

Стало легче. Ноги все еще гудели так, как будто в каждую вбили по железнодорожному костылю. Мысль о том, что и эта ночь будет бессонной, не могла быть выражена пристойными словами. Тяжелый запах твири все еще стоял в воздухе, и в любом случае ближайшие несколько дней предстояло пить воду с этим запахом, грызть сухари с этим запахом, ложиться спать с ним и просыпаться с ним же. Но все-таки стало легче. Кажется, в тот момент, когда Данковский спросил: «Долго вы так протянете?». Сам себе Артемий не решался задать этот вопрос. Ответ у него был, но бессмысленно-упрямый: «Сколько-нибудь да протяну». Куда бы ни шел, он приносил с собой то, что не хотел нести. В стерильный порядок хирургической операционной следом за ним тянулись твирь и савьюр, темная кровь и дым степных костров, певучий язык Линий, древние имена недугов. И раствориться в Степи без остатка он теперь тоже не мог, потому что там ему сопутствовали безжалостный блеск скальпеля, мертвенный запах формалина, сухая точность медицинской латыни. В эту ночь Город был пуст и безопасен. В эту ночь он позволял Артемию идти и дышать, не требуя кровавых жертв. Стало как никогда ясно, что протянуть хотелось бы подольше. И стало даже немного стыдно за то, что так жадно, первобытно, отчаянно хотелось жить. Утопический рецепт Данковского — «Вам придется стать больше, чем вы есть» — мог сработать… Артемий привык думать, что лишен самолюбия, но предложение возглавить госпиталь невероятно льстило. Он должен был справиться. Он не боялся. Данковский больше не торопился. Он размеренно шел и озирался по сторонам, замедляясь, чтобы рассмотреть то вычурную кованую решетку на окне, то причудливую кирпичную кладку, то лестничные перила с замысловатым орнаментом. Но, как только Артемий замаячил у него за плечом, обернулся и сказал: «Мы не закончили. Так вы видели Рубина сегодня?» Будущее становилось все ясней. Вот ведь шутка судьбы… Только этим вечером Артемий признал, что та жизнь, которой ему хотелось бы в Городе, невозможна, и нашел в себе силы проститься даже с мыслями о ней, как все перевернулось… Рубин обещал подумать насчет своего отъезда… Когда узнает о госпитале, наверное, и раздумывать не станет.   — Знаете, Бурах, — сказал Данковский, — если бы я был главным врачом, то обязательно заставил бы вас вести первичный прием пациентов. Не вместо хирургии, но регулярно. — Думаешь, именно этому я не успел научиться? — Вы слишком много видите, когда смотрите на людей. И порой сами не знаете, что с этим делать. И чувствуете ложь. Для врача это бесценный навык. Кстати. Сколько вам было лет, когда вы решили стать врачом? — Нисколько, — Артемий улыбнулся. — Как-то само собой подразумевалось, что я пойду по стопам отца. А понял, что действительно хочу изучать медицину… лет в двенадцать, наверное. — Чтобы помогать людям, разумеется? — Разумеется, — тень иронии в голосе Данковского насторожила его. — Так и думал, — сказал Данковский. — Хочешь сказать, что ты занялся медициной по другой причине? — Из любопытства. Бурах, — он бесцеремонно потянул Артемия за рукав, — идите сюда. Какого черта вы лезете в кусты? Отвыкайте. Нелепо, но он ничего не мог с собой поделать. Как только впереди появился спуск к реке, включилась привычная тактика: стать как можно более незаметным, слиться со стеной дома, с кустарником, с забором… Избежать встречи с бритвенниками это помогало, и нередко. Избежать встречи с зараженными облаками не помогало ничего, кроме хорошей реакции и быстрых ног. — Хватит, — сказал Данковский, отпустив его. — Просто идите рядом со мной. На середине моста он остановился, развернувшись туда, где виднелся, почти скрытый темнотой и туманом, силуэт железнодорожной станции. Снял перчатки и положил обе ладони на гранитные перила. Костяшки пальцев правой руки у него были разбиты в кровь, и вокруг них растекался синяк угрожающего вида. Так бывает, если удачно въехать кому-нибудь в зубы. Раза три подряд. А если со всей дури въехать кулаком в кирпичную стену, то и одного раза, наверное, хватит. — Какая здесь зима? — спросил он, прищурившись в темноту. — Получше, чем в Столице, — сказал Артемий. — Холодней, это да. Но лучше. Не сыро. Снега много. Хотя иногда бывает, что мало. Тогда тяжко. — Река замерзает? — Горхон замерзает. Глотка тоже. А Жилка нет. — Красиво? — Туман. Деревья в инее. Красиво, да. — Ладно, — сказал Данковский. — Похоже, я узнал все, что хотел. И полез в карман. Несколько секунд из памяти Артемия как вышибло. Он не сразу понял, как так получилось, что он стоит позади Данковского, вывернув его правую руку за спину — специально слишком сильно, причиняя боль, потому что левая рука у него оставалась свободна, чтобы не вздумал ничего… Данковский и не вздумал. Он даже не сопротивлялся. Только когда Артемий обшарил карманы его плаща и ничего не нашел, кроме пары измятых записок, пузырька с ферромицином и старых костяных бус, невозмутимо сказал: «Я без оружия сегодня». И не менее невозмутимо добавил: «Отпустите. Сейчас вывихнете, придется вправлять». Артемий отпустил. — Видимо, я дал вам повод, — сказал Данковский, обернувшись к нему. — Но это даже хорошо. Потому что вы тоже дали мне повод, — глаза у него опасно сверкнули… …И он отступил на шаг, сдерживая неровный, нездоровый смех. — Простите, Бурах, — сказал он, — посмотрел на вас и понял, что не получится. Вы сильнее, у вас лучше реакция. Если я попытаюсь схватить вас за горло, ситуация будет несколько комическая… Но все-таки попытайтесь представить, что я это сделал. Для полноты впечатления. — Какого еще впечатления? — Артемий ничего не понимал, честно говоря. — Позвольте продемонстрировать, — Данковский стал невероятно серьезным, — какого рода проблемы у нас с вами могут возникнуть при совместной работе. Можно? Артемий растерянно кивнул. — Кровь, — сказал Данковский. — Вы знаете, о какой крови я говорю. Вы собираетесь рассказать мне о существе, которому она принадлежит? Впрочем, лучше поставить вопрос так: вы хотите рассказать мне о нем? — Авроксы… — Артемий закашлялся, словно его действительно держали за горло. — Нет. Эта кровь принадлежала одному, определенно живому существу. За десять лет изучения медицины вам не раз доводилось разглядывать кровь под микроскопом. Так? И вы прекрасно знаете, что будет, если смешать в одной пробирке кровь нескольких человек. Или нескольких животных. Вы хотите рассказать мне? — Хочу, ойнон… — Артемий перевел дыхание. — Только не знаю, как. — Постарайтесь. — Легко сказать… Или ты сам не видишь? Мы с тобой сейчас стоим на одном мосту, и мир вокруг нас один и тот же… Но между тем, какой он для тебя, и тем, какой для меня — пропасть. Рассказывать такие вещи — как пытаться протянуть руку через пропасть, у которой ни конца, ни края. — Ну, так дайте мне руку, — сказал Данковский. — Вы же именно это пытаетесь сделать? И это не единственный вопрос. У меня их много. И не только к вам. — Что еще ты знаешь? — Многое. И почти все из того, что знаю, не могу объяснить в привычных мне категориях. Некоторые факты, вполне достоверные, я даже вынужден игнорировать… пока что. Это временно. Наша совместная работа приведет к тому, что вам придется считаться с «Танатикой» под боком. — Но… — Документы. Люди. Архивы. Оборудование. Это потеряно. Или почти потеряно. Будет видно. Но «Танатика» — это я. Вы же не думали всерьез, что я собираюсь всю жизнь посвятить лечению родовой горячки и бронхитов фабричных рабочих? — Вообще-то, — сказал Артемий, — думал, и всерьез. Это очень в твоем духе. Госпиталь на пустом месте… — Не на пустом месте, — оборвал его Данковский, став еще серьезнее. — Небольшое умолчание… Но я сам только что стал орудием катастрофы, которую вызвало такое же умолчание. Не на пустом месте. Не забывайте: это был чей-то дом. Артемий промолчал. В разговоре с ним Аглая предположила, что Многогранник далеко не случайно был построен именно там, где был. Бакалавр, получается, тоже об этом думал… — У вас долгая ночь впереди, — сказал Данковский. — Не вовремя я устроил вам прогулку. Поднимемся в «Омут»? — Кофе у тебя там есть? — Зачем? Сегодняшнюю свою миссию вы при всем желании не проспите. В полночь, так ведь?.. — Я не знаю, — сказал Артемий. — Нужно было спросить у Блока, наверное… — Значит, в любой момент… — сказал Данковский. — Что вы встали… Идем. Знаете, Бурах… Я вряд ли способен поверить во что-то, потому что мой способ жить не подразумевает веры такого рода… Но оказалось, что я могу поверить кому-то… И что будет, если я ошибся, не могу представить. У самых дверей Омута Артемий наконец решился задать вопрос, который крутился у него в голове уже пару часов. — Скажи, ойнон… Мы говорили с тобой утром, но я не знаю, каким этот разговор был для тебя… Я был занят тем, чтобы убедить тебя принять мою сторону… Так что же такое я сказал, что все-таки тебя убедил? — Вы меня не убедили, — ответил Данковский, открывая дверь и пропуская его вперед.