Чужак

Усталость и злость навалились одновременно, поэтому Артемий сидел, смотрел на Данковского и молчал. Поверил ему, надо же… Поверил размеренной речи с витиеватыми оборотами. Как будто не знал, что столичный коллега способен разговаривать так хоть мертвецки пьяным, хоть выведенным из себя до последней крайности. Поверил его самообладанию и невеселой иронии, которая подразумевала участие скорее рассудка, чем сердца в оценке обстоятельств. А верить надо было себе. И не тому себе, который восхищался Данковским и любовался им. И не тому себе, который давно подметил в нем множество мелочей, свидетельствующих об окончательном пределе сил, что физических, что душевных… но решил, что раз Данковский сам врач, то ему виднее. Верить надо было тому себе, который дурак-дураком, из степи да в люди. Который внутренним взором видел приезжего чужака как абсолютно непонятный, иной, но точный и завораживающе сложный даже не организм — механизм. И чувствовал, как в этом механизме медленно, но неотвратимо нарастает сбой. Мелькнула же мысль еще на мосту: взять тон покоманднее, настоять на быстром возвращении в Омут, на дозе морфия тоже настоять. Данковский выкручиванию рук не сопротивлялся — и тут не стал бы. Может, обошлось бы. Безумие с ним не вязалось. Совсем. Он мог ошибаться, заблуждаться, мог быть захвачен сильным чувством, но сойти с ума в прямом смысле… Нет. Тем не менее — вот: стоял, прожигал Артемия взглядом, в котором нельзя было прочитать ничего, кроме абсолютного внутреннего хаоса, и говорил чистую правду. То, что казалось правдой ему самому. Лгать Данковский умел плохо, хотя впрямую называл себя лжецом. И сумасшедшим называл. Да вот только что… Артемий встал, обошел стол и подошел к нему вплотную. — Так, ойнон, — сказал он строго. Крепко взял его за плечи и не грубо, но чувствительно встряхнул. — Ты это прекрати. Понял меня? Хватит. — Хватит, — не столько согласился, сколько бездумно повторил Данковский. И осыпался в его руках так, что Артемий, даже ожидая этого, не успел по-настоящему поймать. Рухнул вместе с ним, ударившись коленями в пол, в самый последний момент подставив ладонь под его затылок и притянув к себе. «Раз. Два. Три» — в голове защелкала секундная стрелка, растеряться он не успел. На счет «три» он знал: дыхание есть, жара нет. На счет «пять» уже прикинул, как вытащит из-под себя неудачно подвернутую ногу, поднимется на колени, встанет и дотащит Данковского до кровати, которая почти в двух шагах. На счет «двенадцать» уже выполнил все, что прикидывал, и дотащил. На «восемнадцати» Данковский, поморщившись, открыл глаза. Артемий перевел дух и сел на пол рядом с кроватью. Восемнадцать секунд — это ничего. Даже, можно сказать, ни о чем. Недоумение на лице Данковского — он только что стоял возле микроскопа, а теперь видел над собой потолок и лицо Артемия совсем рядом — сменилось пониманием, и он поспешно выговорил: «Все в порядке». — Вижу, — сказал Артемий. — Насколько возможно — в порядке. — Вижу, — повторил Артемий. — Воды принести? — Не надо. Привалившись головой к краю кровати, он вытянул ноги и уставился в мелкий узор ширмы, стоящей напротив. Было удобней, чем на стуле. Он чувствовал такое странное внутреннее опустошение, словно сам только что потерял сознание и очнулся. Недавно, выходя от Тяжелого Влада, слишком глубоко вдохнул твириновую муть, заплясали черные мушки перед глазами, он успел сесть на ступеньки и уткнуться лбом в колени, выпал из яви на секунду-две, зато потом весь день было хорошо. Ни беспокойства, ни страха, ни вины, только пустота. Было просто восхитительно наплевать на все чуть ли не до самого вечера. Данковский невесомо прикоснулся к его плечу и спросил: «Вы как?» Издевался он, что ли? Артемий хотел передразнить: «Насколько возможно, в порядке», но ограничился тем, что буркнул: «Нормально». Встал, придвинул стул, сел так, чтобы видеть его. Уставился на него молча. — Сентябрь. Омут. Бакалавр медицины… — перечислил тот, встретив его взгляд. — Борец со смертью и кто там еще… Прибыл черт знает откуда черт знает куда, чтобы совершить черт знает что… Не преуспел совершенно. Артемий в своей жизни встречал не много безумцев, но и с чувством юмора, и с иронией у них у всех были проблемы, особенно когда дело касалось их бредовых идей. — Холодно? — спросил он. Данковского заметно потряхивало. — Нет, — и он замолчал, глядя в потолок. Артемий посидел еще немного и встал. Внутри копошилось что-то неприятное и как будто детское: то ли обида, то ли злость. Хотелось найти виноватого и от души врезать. На Данковского он тоже злился, потому что простым человеческим сочувствием не обходилось: смотрел на него, и самого начинало колотить. Ходить надо было, шевелиться, делать что-нибудь, чтобы заглушить это. — Одеяло где тут у тебя? — спросил он. — И нечего на кровати в ботинках валяться. А скажешь потом кому-нибудь, что целый главный врач тебе собственноручно шнурки развязывал — пожалеешь. Обещаю. Винтовую лестницу посреди Омута проектировал явный человеконенавистник, но на этот раз, спустившись и поднявшись несколько раз, Артемий ощутил что-то вроде удовольствия от самоистязания. Овладевшая им злость требовала выхода. Стена сбоку лестницы как раз подходила, чтобы двинуть в нее кулаком покрепче, но он — хирург все-таки — сдержался. Это Данковский, чистый разум, чтоб его, может позволить себе долбить в стену рабочей рукой… В очередной раз спускаясь, чтобы забрать закипевший чайник, он остановился, уткнулся в эту самую стену лбом, провел по ней пальцами. Стена была ровной, гладкой, прохладной. Настоящей. Пальцы — тоже. Данковский говорил, что вынужден игнорировать некие вполне достоверные факты. Один из этих фактов, вероятно, заключался в том, что окружающий мир иллюзорен. Так или иначе. И он был достаточно достоверен, чтобы, несмотря на игнорирование, все-таки выбить землю из-под ног столичного ученого. Каинские штучки наверняка… Одна из причин злости Артемия заключалась в том, что у него имелся вопрос по поводу сего достоверного факта. И он не мог задать его. Потому что представлял себе, как Данковский посмотрит на него вместо ответа. Он принес чайник, открыл окно, сквозило, закрыл, так было душно, открыл опять. Унес вниз грязные чашки, коих изрядно накопилось на столе. Вернулся, неся поднос с чистыми стаканами. Данковский лежал с закрытыми глазами, но не спал, по дыханию было слышно. Артемий не выдержал. Он с грохотом поставил поднос на столик у стены и сказал: «Ладно, нет никакой Столицы. И что?» Данковский, вздрогнув, повернул к нему голову. Молчал несколько секунд, потом закрыл лицо рукой и сдавленно пробормотал: «Я это заслужил». Артемий стоял, смотрел на него и почему-то совершенно не чувствовал себя идиотом. — На самом деле, — сказал Данковский, отняв руку от лица, — я в восхищении, коллега. Простите. У меня нет сил смеяться так, как того заслуживает ваш вопрос. И это отнюдь не в обиду вам. Он говорил искренне, без издевки. Артемий насторожился. — Вам потребовалось около двадцати минут, чтобы задать этот вопрос мне. Следовательно, еще меньше, чтобы задать его самому себе. Вот так походя, запросто. Стоя там, внизу, и ожидая, пока закипит вода, так? Я сегодня задал себе тот же вопрос… но мне ответ дался тяжелее, чем вам. Вы меня обставили. — И какой ответ? — подозрительно спросил Артемий. — Он заключается в самом вопросе, — сказал Данковский. — Но я привык к более точным формулам, так что ответ будет: «И ничего». За неимением других вариантов, я принимаю его. Временно. Как известно, нет ничего более постоянного, чем временное… — Совсем, что ли, плохо? — спросил Артемий. Не собирался. Просто стоял, смотрел на него, и вот, вырвалось. Данковский опять молча уставился в потолок. — Ничего, ойнон, — сказал Артемий. Подошел, поправил подушку, потрогал лоб. Коротко и неловко погладил по волосам. — Ничего… Потом он ходил по комнате, потому что не сиделось, несмотря на усталость. Делал то, что казалось нужным: сдвинул в одну сторону стола книги, в другую тарелки. Проверил уровень керосина в лампе, очистил фитиль от нагара. Выставил в ряд пузырьки с антибиотиками и иммунниками на подоконнике. Данковский рассеянно наблюдал за ним. Только когда Артемий подошел со шприцем наготове, спросил: «Что это?» — Морфий, — сказал Артемий, садясь на край кровати. — Двойная доза. Почти. Сейчас уснешь, проспишь до полудня. Может, дольше. Руку дай. — Сам должен был додуматься… Избавил бы вас от беспокойства. — Проснешься, — продолжил Артемий, — меня не будет. Я позже зайду. Когда, не знаю. День будет непростой. Тут, смотри, вода и хлеб немного. Без надобности не вставай. Кофе тебе не надо, твирина тоже. Но его тут, вроде, и нет… — Не читать газет, — усмехнулся Данковский, — дышать свежим воздухом… — Как с воздухом у нас, сам знаешь. Газеты какие-то внизу есть. Могу принести, будешь не читать… — Бурах… Артемий… Простите. Пожалуйста. Тон у него был такой искренний и серьезный, что Артемию стало не по себе. — Я дал вам достаточно поводов для волнения. А вас ожидает действительно непростой день. Много дел. Много мест, где нужно быть. Ваши мысли уже этим заняты, и если требуется, идите сейчас. Даю вам слово, что причин беспокоиться у вас больше не будет, и ничего вас не держит… — Ты меня держишь. — Да нет же, — возразил Данковский, — обещаю со всей ответственностью, что… Вам смешно? Артемию было скорее неловко и странно, и усмешкой он старался скрыть это. Вдохнул, выдохнул и сказал: «Ойнон, ты за руку меня держишь». Он думал, что Данковский отдернет руку резко — как резко выворачивался из объятий или отшатывался от прикосновений обычно. Но тот очень медленно разжал пальцы на его запястье, поднял руку, посмотрел на свою ладонь недоверчиво, как на чужую. — Простите, — сказал он. — Устал невозможно. То несу черт знает что… Теперь еще и творю. Думаю, это морфий. Говорил он подчеркнуто серьезно, а глаза как будто смеялись. А потом Данковский, и это было невыносимо странно, так же медленно, словно не доверяя сам себе, протянул руку к его лицу. Скользнул пальцами по виску вверх, коснулся волос. Взгляд у него при этом был рассеянный и почти отрешенный. Пальцы, холодные, но не ледяные, скользили по лицу Артемия, словно заново прорисовывая его черты. Уже потом, забывший дышать, он понял: не прорисовывая, стирая. Глубоко залегшую складку между бровей, круги под глазами, свежий шрам над губой, ссадину на подбородке. Он на миг даже поверил, что в силах Данковского действительно стереть все это, и прижался щекой к его ладони. Больше не было странно. И неловкости он тоже не чувствовал больше. Потом он бережно отпустил его руку и некоторое время просто сидел рядом, наблюдая за быстрым движением глаз под закрытыми веками: Данковскому уже снилось что-то. Еще пятнадцать минут тишины — и он уже будет спать так глубоко, что не услышит, когда заработает артиллерия. Так, наверное, лучше. А потом, когда минуло и пятнадцать, и двадцать, и больше минут, ударило внезапной паникой. Забыл, как спят под морфием. Хоть зеркало к губам подноси — проверить, дышит ли. Вспомнил, как в Соборе смотрел на него, не отводя глаз, и думал: «Умри». Подумал, что плохо: тяжелое лекарство, большая доза, с такой и правда можно перестать дышать, если недосмотреть. Посмотрел на свои трясущиеся руки, выругал себя — «Молодец, дошел, два сапога пара!» — и моментально решил, как быть. Стянул робу, скинул сапоги и лег рядом, укрывшись краем одеяла. Положил руку Данковскому на грудь, чтобы чувствовать и дыхание, и биение сердца. Подумал, что можно закрыть глаза хотя бы на пару минут. И словно кто-то выключил свет. Он очнулся от того, что дом рушился. Нет, не рушился. Спросонья показалось. Но тряхнуло страшно, и грохнуло раскатисто и гулко — далеко, а потом чудовищно громко — рядом, и даже сквозь плотную штору на окне пробилось короткое оранжевое зарево. Артемий рывком сел, огляделся. Ни трещин по стенам, ни упавших вещей. У Данковского даже ресницы не дрогнули и сердце не забилось чаще. Отключился он, конечно, глупо. И безответственно. Но теперь хотя бы мог делать, что должен. Ему было пора. Армия уже должна была оцепить Площадь Мост и пропустить только Гаруспика и тех, на кого он укажет. Он нашел на столе часы, оказалась всего половина четвертого ночи. Быстро оделся, перекинул через плечо сумку, оглянулся на спящего и вышел. На улице было холодно. Очень холодно. Пахло твирью, гарью, порохом, горячим железом. Слева поднимался такой дым, как будто там жгли пересушенное дерево или бумагу.