Слепая зона

Июль и август слились в сплошную серую полосу. Два месяца вылетели из жизни, оставив в памяти только мешанину из часовых поясов, бетонных полос и одинаковых терминалов. Дэвид хватал любые рейсы. Ему стало глубоко наплевать и на удобство вылетов, и на стоимость смен. Он забивал график до отказа, лишь бы в голове не оставалось свободного места для мыслей. Всё вокруг потеряло былую значимость и вкус. Единственным якорем, который ещё хоть как-то выдёргивал его из этой беспросветной тягости, была Майя. Дэвид возвращался домой, ловил взгляд её светлых глаз, слушал заливистый смех, и чувство тоски по Лоуренсу затихало. В эти минуты он понимал, что ещё держится. Лив больше не задавала вопросов. Она перестала спрашивать, почему он часто пропадает на работе, почему задерживается и почему стал таким отстранённым. И дело было вовсе не в том, что Дэвид грамотно держал маску идеального мужа. Напротив, он был абсолютно уверен, что справлялся с этой ролью паршиво. Его внутренний надлом сквозил в каждом движении, в каждом пустом взгляде, брошенном мимо неё. Лив просто молчала. И монотонная тишина била по нервам сильнее любого скандала, заставляя его чувствовать себя последней тварью. Когда Дэвид вернулся из очередного рейса, его никто не встретил. Не было слышно ни шагов, ни звонкого голоса дочери. Заперев за собой дверь, он устало прошёл на кухню и открыл холодильник. Внутри было шаром покати. На полках сиротливо стояли лишь пачка хлопьев и начатый пакет молока. Обернувшись, он заметил Оливию. Жена сидела в гостиной, в своём любимом кресле, небрежно закинув ноги на журнальный столик и лениво листая страницы книги. Лив даже не повернула головы на звук его шагов, оставшись в прежней позе. — Привет… — негромко сказал Дэвид, останавливаясь в дверном проёме. — Привет. Дэвид нахмурился, чувствуя, как по спине пополз нехороший холодок. В доме явно не хватало главного. — Где Майя? — спросил он. — У мамы. — У чьей? — У твоей, — в голосе Лив наконец прорезалось раздражение. — Почему? — Дэвид сделал шаг вперёд, всматриваясь в её натянутый профиль. — Потому что я так захотела. — Оливия с хлопком закрыла книгу и бросила её на колени. — Ладно. Дэвид спорить не стал. Прошёл в гостиную, рухнул на диван и привычным движением рванул узел форменного галстука, освобождая шею. — Что происходит, Лив? — прямо спросил он, глядя на жену. Оливия медленно повернула к нему голову. На её лице не было ни слёз, ни ярости. Только глубокий, выжженный изнутри холод, от которого Дэвиду стало по-настоящему не по себе. — Ничего необычного, правда? — тихо спросила она. — Я сделал что-то не так? — Дэвид сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. — Всё! — Оливия горько усмехнулась и махнула рукой. — Ты ведёшь себя так, будто… — Дэвид запнулся и на секунду замолчал, мучительно подбирая слова, которые не звучали бы слишком необратимо. — Будто ты хочешь всё закончить. Лив посмотрела на него в упор, и в её глазах не осталось ни капли той теплоты, которую Дэвид привык видеть там годами. — Ты заметил это только сейчас? — с ложным сочувствием спросила она. — Потому что я подала на развод два месяца назад. — Что?.. — только и смог выдавить Дэвид. Тело сначала обдало диким, удушливым жаром, а в следующую секунду прошибло ледяным потом. Воздух застрял в лёгких. Два месяца назад. Как раз тогда, когда они с Лиамом виделись в последний раз. Лив медленно поднялась с кресла. Она не плакала, не кричала и не устраивала сцен. Просто встала и молча посмотрела на мужчину, которого любила и которого, как оказалось, совсем не знала. — Лесли видела вас, — сообщила Лив, полоснув лезвием по живому. — В июне, в Бушвике. Тебя и твоего «коллегу». Дэвид судорожно сглотнул. Он зажмурился, молясь о том, чтобы это оказалось кошмаром, но реальность била наотмашь. Два месяца… Два долгих месяца Лив всё знала. Пока он малодушно забивал график рейсами, упивался своей драмой и пытался сохранить лицо. — Между нами всё кончено, — прошептал он, открывая глаза. Голос сел. — С тех пор мы не виделись. Я клянусь тебе, Лив. Дэвид ответил на автомате, надеясь, что эта жалкая правда хоть немного уменьшит масштаб бедствия. — Между нами тоже, — без тени сомнений отозвалась Лив. — Что?.. — повторил Дэвид. Слышать это было невыносимо. Внутри всё рушилось с оглушительным треском. Весь привычный мир, который он так отчаянно пытался удержать ради Майи, рассыпался в прах у его ног. — Между нами с тобой тоже всё кончено, Дэвид, — огрызнулась Оливия, и в её тоне сквозил не подлежащий обжалованию приговор. — Лив, пожалуйста, не надо… Дэвид потянулся к ней, и она наотмашь ударила его по ладони. — Не смей ко мне прикасаться! Оливия отступила на шаг. Её губы крупно и судорожно дрожали. Ледяное спокойствие, которое она держала два месяца, наконец лопнуло. — Прости меня, — прошептал он. — Мне нет оправдания, я знаю. Но дай нам шанс… — Шанс на что?! — закричала Лив, окончательно теряя самообладание. Её голос сорвался на болезненный, надрывный фальцет. — Я дала тебе два месяца, Дэвид! Два месяца, чтобы ты пришёл в себя, признался, сделал хоть что-нибудь! Два чёртовых месяца я терпела твоё присутствие в этом доме ради Майи! Ради той любви, которая ещё, блядь, оставалась к тебе! Пока ты гнил заживо на моих глазах и отравлял своим видом всё, что осталось от нашей семьи! Она развернулась и быстрыми, рваными шагами двинулась к выходу из гостиной. Дэвид вскочил на ноги и бросился за ней, нагоняя у самой прихожей и перехватывая её за руку. — Лив, постой… — Отвали от меня! — истошно закричала она. Её рука взлетела вверх. В следующую секунду по прихожей разнёсся хлёсткий звук пощёчины, и голову Дэвида мотнуло в сторону. — Лив, пожалуйста, успокойся, — взмолился он, тяжело дыша и пытаясь перегородить ей путь к двери. — Куда ты собралась? — Не твоё дело! — Лив сдёрнула с крючка автобрелок. — Ты не поедешь в таком состоянии, — Дэвид перехватил её запястье, вырывая ключи. — Я не собираюсь перед тобой отчитываться! — выплюнула Лив. По щекам наконец покатились слёзы. — Не после того, как ты долбился в задницу с тем, кто был вхож в наш дом! Кто сидел за нашим столом, улыбался мне и нашей дочери! Ты влюбился в него как малолетка, Дэвид! И трусливо лгал мне в глаза. Я ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу! Лив выскочила на улицу, едва переставляя ноги от захлестнувшего её адреналина. Вечерний воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Внутри всё горело. Она понимала, что больше не контролирует себя, но устраивать разборки на потеху всему кварталу не собиралась. Боковым зрением она уловила, что Дэвид идёт за ней, пытаясь перехватить на полпути. — Лив… — донёсся сзади его жалкий, собачий скулёж. Оливия запрыгнула в салон, с силой захлопнула дверь и вдавила кнопку блокировки. Замки тут же щёлкнули, отрезая её от мужа. — Гори в аду, — прошипела она, не глядя в боковое стекло. Лив до упора вдавила педаль газа в пол, и мощный движок взревел, как раненый зверь. Машина рванула с места с такой силой, что шины оставили чёрные полосы в гараже. Раздался оглушительный скрежет металла и треск ломающихся балок. Лив даже не дождалась, пока ворота поднимутся. Белый Лексус протаранил секционную дверь, вынося её наружу вместе с кусками креплений, и вылетел на ночную автостраду, оставляя позади руины и застывшего в шоке Дэвида.

~

Тот факт, что внедорожник Дэвида сейчас стоял в автосервисе, был, пожалуй, единственной хорошей новостью за эту проклятую ночь. Будь его машина на ходу, он бы уже летел следом, слепя фарами дальнего света через заднее стекло. Но сейчас у Лив была фора. Она до упора вдавила педаль в пол. Стрелка спидометра поползла вверх, мотор надрывно ревел, унося её прочь от Статен-Айленда. Внутри всё горело. Никогда в жизни ей не было так невыносимо, парализующе плохо. Из-за стоящих в глазах слёз ночная трасса расплывалась сплошными пятнами. То, что она ни разу не вылетела в кювет и не протаранила встречный отбойник по дороге к Бруклину, можно было назвать только чудом. Наконец колёса зашуршали по знакомому бруклинскому асфальту. Лив затормозила у крыльца, где жили Лесли и мать. Задыхаясь от подступающих рыданий, она вывалилась из машины. Ей открыли почти сразу. На пороге стояла Лесли, уже одетая в пижаму и, вероятно, готовящаяся ко сну. — Лив?.. — Лесли испуганно отшатнулась, увидев сестру на пороге. — Господи, что случилось?! Она схватила Оливию за ледяную руку. Та не удержалась на ногах, рухнула вперёд, уткнувшись лбом в плечо сестры, и разрыдалась. — Чего вы разорались? — из глубины квартиры донёсся недовольный голос матери. — Телевизор вообще не слышно! В прихожую, шаркая тапками по паркету, вышла мать. Поправила халат и раздражённо окинула дочерей взглядом. — Что случилось? — спросила она натянутым, как струна, голосом. Не дожидаясь ответа, мать бесцеремонно отодвинула Лесли плечом и схватила Лив за подбородок, заставляя смотреть на себя. В глазах мелькнул чистый, звериный страх. — Что-то с Майей? С Дэвидом?! — С ними… всё в порядке, — через силу выдавила Лив. Мать замерла, и облегчение на её лице мгновенно сменилось негодованием. Она возмущённо поджала губы. — Тогда чего ревёшь? — бросила она. Лесли снова шагнула ближе. Аккуратно прижала к себе старшую сестру и принялась гладить её по дрожащему плечу. — Идём, — едва слышно шепнула Лесли, увлекая её за собой в гостиную. — Тебе нужно сесть. Идём же. Оливия остановилась. Посмотрела на мать и глухо выдавила: — Мы разводимся. Слова дались с трудом. Но Оливия не могла выносить этот ожидающий взгляд матери, который требовал немедленных объяснений. — Мне очень плохо, мам… — тихо, почти умоляюще добавила она, надеясь на каплю простого человеческого сочувствия. Лесли в ответ лишь крепче сжала её пальцы. Она промолчала, понимая, что любые слова сейчас излишни, и продолжила размеренно, успокаивающе гладить ладонь сестры, делясь с ней своим теплом. — В смысле? — с явным опозданием переспросила мать. В гостиной повисла тяжёлая пауза. Прошло несколько долгих, мучительных мгновений, прежде чем до неё дошёл смысл сказанного. Лицо матери вытянулось, а брови поползли вверх, но вместо сочувствия на нём проступило осуждение. — Что ты натворила? — резко, без тени сомнения выплюнула она. — Я?! — Оливия задохнулась от возмущения. На секунду слёзы высохли, уступив место дикой, несправедливой обиде. — Мам! — не выдержала Лесли, повысив голос. В её тоне послышалась редкая для неё жёсткость. Но мать даже не повернулась в сторону младшей дочери. Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, и грубо, как на допросе, отчеканила: — Кто подал на развод? — Я… — простонала Оливия, закрывая лицо свободной рукой. Сил спорить и что-то доказывать не было вообще. Эта ночь и так забрала у неё всё. — И зачем? — с искренним непониманием спросила мать, скрестив руки на груди. В её мире разрушить идеальный брак с успешным мужчиной могла только её собственная непутёвая дочь. — Потому что он изменял мне! — во весь голос закричала Оливия, окончательно теряя контроль. — Я подала на развод ещё два месяца назад! В комнате снова воцарилась тишина. Мать замерла, и лицо её заметно осунулось. Но вместо того, чтобы обнять плачущую дочь, она лишь тяжело выдохнула. Медленным, до ужаса спокойным движением миссис Томпсон сжала пальцами переносицу, будто у неё разболелась голова от чужой глупости. А затем со стуком швырнула стеклянную пепельницу на журнальный стол, щёлкнула зажигалкой и глубоко затянулась табачным дымом. — Ты отзовёшь это чёртово заявление, — грубо отрезала мать, выпуская изо рта серую струю дыма прямо в лицо Оливии. — Что?.. Нет, я не стану! — выкрикнула она, качая головой. — Лив, ты совсем ума лишилась? — мать сделала шаг вперёд, закипая яростью. — Ты заберёшь это заявление. Зачем рушить семью из-за какой-то херни? Ну гульнул мужик, все они одинаковые! Подумаешь, трагедия. Она снова затянулась, смерив Оливию таким взглядом, будто та была капризным ребёнком, устроившим истерику из-за сломанной игрушки, а не взрослой женщиной, чей мир только что разлетелся вдребезги. — Кто будет оплачивать учёбу Лесли, идиотка?! — наконец мать сорвалась на крик, и её циничная маска окончательно слетела. Лицо женщины исказилось от паники, и она резко взмахнула рукой с зажатой сигаретой, оставляя в воздухе шлейф сизого дыма. Пепел осыпался прямо на ковёр, но ей было плевать. В её глазах загорелся первобытный страх — страх потерять кормушку. — Как ты будешь жить? Как я буду жить?! — наступала она на Оливию, брызжа слюной. — Ты, привыкшая жить на широкую ногу, куда подашься? Уборщицей? Продавщицей в супермаркет? Не будь дурой! Дэвид — единственный наш доход! Единственный, понимаешь ты своей пустой башкой?! Эти слова ударили Оливию наотмашь, похлеще любой пощёчины. Мир, который и так лежал в руинах, сейчас просто растаптывали. Мать не спросила, как она себя чувствует. Ей было плевать на предательство, на растоптанное достоинство дочери, на её разбитое сердце. Всё, что её волновало, — это чековая книжка Дэвида. Лив для неё была лишь гарантией сытой и безбедной жизни, живым товаром, который так удачно пристроили. — Посмотри на неё! — мать резко развернулась к Лесли, с силой ткнув пальцем в сторону Оливии. Глаза её блестели от бешенства. — Посмотри на эту неблагодарную идиотку! Она сделала ещё одну быструю затяжку и выплюнула слова прямо в лицо младшей дочери, пытаясь перетянуть её на свою сторону, отравить её той же злобой. — Ей наплевать, что ты заканчиваешь школу и тебе будут нужны деньги на колледж! Ей наплевать, что мы до сих пор делим эту чёртову конуру! Ей наплевать, что ты останешься без собственного жилья, ведь мы сами, на свои гроши, его никогда в жизни не сможем себе позволить! Мать снова перевела уничтожающий, полный презрения взгляд на Лив. — Ей даже на родную дочь плевать! — миссис Томпсон победно развела руками, распаляясь ещё сильнее. — Решила оставить Майю без отца? Ты много таких преданных детям мужиков видела, а?! Да он ради неё расшибётся! А ты из-за своей гордости готова пустить всех нас по миру! Слова матери сыпались, как тяжёлые комья земли на гроб, в котором заживо хоронили её чувства. Эта женщина мастерски била по самым больным местам: по чувству вины перед сестрой, по страху за будущее дочери, по глубоко засевшей нищете, из которой Дэвид их когда-то вытащил. Мать выставила Лив эгоисткой и виновницей всех будущих бед семьи только за то, что та не захотела терпеть предательство. — Если бы не я, — с опасным торжеством продолжила мать, и её голос упал до зловещего шёпота, — ты бы вообще хорошей жизни не увидела. Ты бы родила в шестнадцать от своего тупорылого торчка и скиталась бы сейчас по углам, собирая копейки. Как это делала я, когда забеременела тобой. Я уберегла тебя от этой ошибки, неблагодарная ты дрянь. Этот удар пришёлся в самую старую, едва затянувшуюся рану. Оливию словно током прошибло. Слёзы испарились, уступив место дикой, клокочущей ярости. — Он не был торчком! — огрызнулась Лив, шагнув вперёд. Её всю трясло. — И я хотела этого ребёнка! Хотела, понимаешь?! Из-за тебя, из-за того, что ты тогда со мной сделала, я не могла забеременеть столько лет! — Кто хочет, тот рожает. Я ж тебя не силком на аборт тащила. Нашлась мне тут жертва. — Ты давила на меня морально! — сорвалась на хрип Лив, и из её глаз снова брызнули слёзы. — Ты каждый день повторяла, что я сломаю себе жизнь, что я сдохну под забором! Ты не оставила мне выбора! Лесли, абсолютно шокированная диалогом, беззвучно вжалась вглубь дивана. Она смотрела на сестру огромными глазами, не в силах пошевелиться. В голове это просто не укладывалось. Её идеальная, правильная, всегда такая сильная и рассудительная сестра… была беременна? В шестнадцать лет? Лесли росла в твёрдой уверенности, что Лив никогда не совершала ошибок. — Я не хочу тебя больше видеть, — глухо, но отчётливо произнесла Оливия. В ней уже не осталось ни слёз, ни злости, только мёртвая пустота. Лив медленно поднялась с дивана, чувствуя, как внутри окончательно оборвалась последняя нить, связывающая с женщиной, которая её родила. — Лес, поехали со мной, пожалуйста. Лесли не раздумывала ни секунды. Столкнувшись с такой жестокостью матери, она испытала лишь одно желание — бежать. Сестра быстро, испуганно кивнула. Со скоростью света она метнулась в свою комнату, сгребла с полки первые попавшиеся джинсы с футболкой, запихнула их в сумку и, даже не став переодеваться, прямо в пижаме выскочила в прихожую вслед за Лив. Они стремительно направились к выходу, стараясь даже не смотреть в сторону матери. Но она не собиралась отпускать их молча. — Попомни мои слова, когда останешься с голой жопой! — полетело им в спину. Голос матери, хриплый от сигаретного дыма, сочился ядом и бессильной злобой. — Приползёшь ещё обратно, локти кусать будешь! Неблагодарная!

~

Поиск и аренда авто в ночном прокате заняли слишком много драгоценного времени. Дэвид буквально изнывал от бессилия и злости, пока оформлялись бумаги. Логика подсказывала, что Лив сбежит в Бруклин, к матери. Но, когда он доехал туда и наткнулся лишь на заискивающую перед ним миссис Томпсон, то понял, что жены там нет. Оставался единственный вариант — Монток. Дорога сквозь ночную глушь заняла долгие три часа. Когда арендованный седан наконец запетлял по знакомым улицам у океанского побережья, небо на востоке уже подёрнулось синевой рассвета. За эти три часа Дэвид выкурил всю пачку сигарет, доводя себя до тошноты. Он затормозил у дома своей матери, и сердце пропустило удар. На подъездной дорожке, криво припаркованный и покрытый утренней росой, стоял белый Лексус Оливии со смятым, поцарапанным бампером. Всё стало ясно без слов. Видимо, не найдя ни капли сочувствия у собственной матери, израненная и опустошённая Лив приехала искать спасения здесь, у свекрови. Дэвид вышел из машины, чувствуя, как от усталости и нервного истощения подкашиваются ноги. Он поднялся по деревянным ступеням и негромко, но настойчиво постучал в дверь. Открыли ему далеко не сразу. На пороге появилась мать. Она накинула на плечи тёплый кардиган, защищаясь от утренней прохлады, и замерла, окинув сына долгим взглядом. В её глазах стояли разочарование и искренняя материнская жалость. Дэвид сделал движение, собираясь пройти внутрь, но она осталась стоять на пороге, мягко, но непреклонно преграждая собой путь. — Мам?.. — хрипло, едва слышно спросил он. — Нет, Дэвид, — тихо сказала она и, сделав шаг вперёд, аккуратно притворила за собой дверь. — Не сегодня. Уже все спят. И она не хочет тебя видеть. Мать тяжело вздохнула, сошла с порога и присела на деревянную ступеньку крыльца, продолжая смотреть на сына. Утреннее солнце безжалостно подсветило его бледную кожу, впалые щёки и тёмные круги под глазами. — Ты очень плохо выглядишь. Очень. Дэвид почувствовал, как внутри него окончательно рухнул тот стержень, который заставлял его мчаться через весь штат. Силы оставили его. Он послушно опустился на ступеньку рядом, тяжело, со стоном склонился к матери и положил голову ей на колени, точь-в-точь как в детстве, когда совершал какую-то непоправимую глупость. Он устало, опустошённо выдохнул, когда тёплые пальцы матери убаюкивающе коснулись его волос, бережно поглаживая по голове. — Я всё испортил… — прошептал Дэвид в темноту её юбки, и этот голос принадлежал уже напрочь сломленному человеку. — Да, — тихо подтвердила мать, не прекращая гладить его по волосам. — Ты меня ненавидишь? — спросил Дэвид, сильнее утыкаясь лицом в её колени. Каждое слово давалось ему с физической болью. — Я стал тем, кого всю жизнь презирал. Такой же, как он. — Я никогда не смогу тебя ненавидеть, — ответила она сухо, но в этой чёрствости крылась глубокая, неподъёмная материнская скорбь. — Сколько бы тебе ни было лет, ты мой мальчик. Мой ребёнок. Но… Лив за эти годы тоже стала мне как дочь. И сейчас моё сердце болит за неё. За вас обоих. Пальцы матери на секунду замерли в его волосах, словно она пыталась собраться с духом, прежде чем задать вопрос, который мучил её всё это время. — В прошлую нашу встречу, когда ты не ночевал дома, ты был с той женщиной? — уточнила она, всматриваясь в рассветную дымку над океаном. — Я ведь пыталась тебя предупредить, Дэвид. Пыталась… Со стороны всегда виднее, когда у человека земля из-под ног уходит. Дэвид замер. Воздух в лёгких превратился в стекло. Он медленно отстранился от её коленей, но взгляда так и не поднял. Было слышно, как вдалеке, разбиваясь о прибрежные скалы Монтока, глухо шумит прибой. — Я был с мужчиной, — едва слышно отозвался он. Мать резко, со свистом втянула воздух. Её рука непроизвольно взлетела к губам. — Бог ты мой… — ахнула она, и в её глазах на мгновение пронеслось целое море шока, непонимания и растерянности. Но она быстро взяла себя в руки. Лицо её снова осунулось, став бесцветным в утренних сумерках. — Хотя… какая уже, впрочем, разница. — Если она лишит меня Майи, я не смогу дальше жить, — мёртвым голосом признал Дэвид, уставившись в серые доски крыльца. Изнутри его пожирал чистый, первобытный ужас. — Я потерял всё, мам. Вообще всё. Пальцы матери, снова коснувшиеся его плеча, на мгновение дрогнули. — Я не думаю, что она так поступит с дочерью, — мягко возразила она, пытаясь удержать сына над краем той пропасти, в которую он стремительно падал. — Лив слишком сильно любит девочку. Майя привязана к тебе не меньше, чем ты к ней. Может, Оливия и хочет сейчас, чтобы ты страдал, но уж точно не ценой детского счастья. Она не станет ломать жизнь своему ребёнку ради мести. Мать поправила кардиган и начала медленно вставать со ступеньки. Дэвиду, лишившемуся опоры, тоже пришлось подняться на ноги. — Идём, — тихо скомандовала она, кутаясь в кардиган. — Я постелю тебе в ангаре и принесу чего-нибудь поесть. А как отоспишься и немного придёшь в себя, поезжай домой. Она остановилась и посмотрела сыну прямо в глаза: — Главное, не дави на неё и не навязывайся, Дэвид. Слышишь меня? Ей сейчас нужно время, чтобы просто начать дышать в одном пространстве с твоим именем. Они пока поживут у меня. К тому же… Кит остался дома совсем один. Пёс не виноват в твоих грехах, его нужно выгулять и покормить. — Хорошо, — кивнул Дэвид. Упоминание оставшегося в одиночестве Кита вернуло его в реальность, напомнив, что жизнь за пределами его личной катастрофы всё ещё продолжается и требует каких-то бытовых действий. Он послушно побрёл вслед за матерью к старому ангару на краю участка, где дед когда-то чинил лодки. Внутри пахло сухой древесиной и солью с океана. Мать быстрыми движениями набросила чистую, пахнущую свежестью простыню на промятый диван. И Дэвид рухнул на него, даже не снимая обуви, чувствуя, как древние пружины жалобно заскрипели под его весом. Спустя десять минут мать вернулась, держа в руках тарелку с наспех подогретыми сэндвичами. Аромат расплавленного сыра заполнил собой влажность ангара. Она поставила еду на пыльный верстак рядом с диваном и присела на край, заглядывая сыну в лицо. — Что сделано, то сделано, сын, — тихо, но веско заговорила она. — И не смей изводить себя мыслями о том, что можно было поступить как-то иначе, признаться раньше или переиграть всё по-другому. Ей было бы больно в любом случае, понимаешь? Она мягко коснулась его плеча, заставляя вслушаться в свои слова. — Если бы ты сам пришёл к ней два месяца назад и вывалил эту правду, благородства тебе это бы не накинуло и от последствий точно так же не избавило. Предательство не становится мягче от того, что его подали на блюдечке с честными глазами. К сожалению, никто от подобного дерьма не застрахован. Ты совершил глупость, ты разрушил брак. Теперь твоя задача — не скулить, а нести за это ответственность. Дэвид тяжело вздохнул и надкусил сэндвич. Только сейчас, когда по рецепторам ударил знакомый вкус детства, он понял, насколько был голоден всё это время. Простая домашняя еда утянула его в прошлое, перенеся на тридцать лет назад, в Кентукки, на их старую ферму в Луисвилле. Туда, где воздух пах нагретой на солнце люцерной, пылью и мазутом, а мир казался огромным и безопасным. В то время у Дэвида не было чужих разбитых сердец на совести, обязательств и разрывающих душу тайн. Была только школа, извечные попытки загладить пропуски перед отцом и бесконечные дни, проведённые на капоте старого трактора. Он часами лежал на ржавом железе, задрав голову к пронзительно-синему небу, и заворожённо провожал взглядом грузовые самолёты, заходящие на посадку в местный хаб. Тогда он мечтал оказаться там, за штурвалом, среди облаков. Мечтал вырасти. Как же глупо и непоправимо давно это было. Мать сидела рядом, молча поддерживая своим присутствием. Она не задавала вопросов. Материнское сердце и без слов видело, что её мальчик вернулся домой живым трупом. Когда Дэвид доел, она мягко забрала пустую тарелку. — Ложись спать, сынок, — тихо сказала она. — Я позвоню тебе завтра. Стоило закрыть глаза, как измождённый разум отключился, и он мгновенно провалился в глубокий, беспамятный сон.

~

Когда Дэвид вернулся домой, Кит был единственным, кто встретил его. А ещё — пара куч и лужа на кухне. Ну конечно, едва ли во вчерашнем кошмаре кто-то вспомнил о том, что собаке нужно на улицу. Кит оказался заперт в четырёх стенах, ведь Майя так настаивала, чтобы он жил в доме, как член семьи. Что ж, по крайней мере, этот член семьи его не презирал. — Привет… — поздоровался Дэвид, принимая на себя всю ласку мокрого носа. — А теперь дай мне пройти, твои дела сами себя не вытрут. Закончив с уборкой, он кое-как принял душ, плеснул виски в стакан и вернулся в гостиную. Рейс был назначен на завтрашний вечер, но Дэвид понимал, что физически его не вывезет. Он связался с планированием и, пользуясь выслугой лет, без лишних вопросов оформил внеочередной отпуск. Дома было отвратительно и до звона в ушах тихо. От безысходности пришлось включить «Леди Баг», чтобы создать хотя бы видимость привычного фонового шума. Ему до ужаса, до паники хотелось поскорее узнать, что решила Лив. Если она настоит на разводе, если не передумает, это станет концом всему. Оливия была уязвлена и оскорблена, а значит, имела полное право и власть лишить его самого дорогого — возможности нормально видеться с Майей.

~

Дэвид покручивал в руке стакан с остатками виски, слушая, как лёд бьётся о стекло. Рядом, положив морду на лапы, тяжело вздыхал Кит, единственный, кто не ушёл из этого огромного дома. В дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Пёс поднял голову и громко гавкнул. Дэвид безвольно поднялся, едва не задев столик, и побрёл к массивной дубовой двери. На ходу он пригладил растрёпанные волосы, пытаясь согнать с лица алкогольный туман. Он рванул дверь на себя. На крыльце, под козырьком, стоял плотный мужчина в неприметной куртке. На плече у него висела кожаная сумка, а в руках лежали планшет и большой конверт из крафтовой бумаги. Никакой форменной одежды. Никаких улыбок. — Дэвид Вэнс? — сухо спросил мужчина, с безразличием глядя в глаза. — Да, — хрипло ответил Дэвид, вглядываясь за его плечо в надежде увидеть на подъездной дорожке Лексус жены. — А вы… — Меня зовут Фрэнк Миллер, я процессуальный курьер, — монотонно представился он. — Мне поручено вручить вам судебные документы. Мужчина протянул плотный конверт, и Дэвид на автомате взял его. Пальцы нащупали тяжёлую пачку листов внутри. — Что это? — тупо спросил он, хотя умом уже всё понял. — Пакет документов о начале бракоразводного процесса, сэр, — известил курьер. Его голос оставался профессионально равнодушным. В нём не было ни злорадства, ни сочувствия. Такие сцены он видел по пять раз на дню. — Иск подан вашей супругой, Оливией Вэнс, через её законного представителя. Внутри повестка, копия искового заявления и уведомление о правах. Дэвид почувствовал, как к горлу подступает тошнота, смешанная с виски. — Подождите… Что мне с этим делать? — Дэвид ткнул пальцем в синеватый штамп канцелярии суда, едва различимый через плёнку. — Я не консультирую по юридическим вопросам, сэр, — перебил курьер, сделав полшага назад, ближе к ступеням. — Моя задача — зафиксировать факт вручения. С этой минуты вы официально уведомлены. Рекомендую вам немедленно связаться с адвокатом. У вас есть двадцать дней на подачу официального ответа в суд. Хорошего дня, мистер Вэнс. Дэвид остался стоять на пороге. В одной руке у него был зажат стакан, в другой — тяжёлый конверт, который сейчас казался горячим, как кусок обшивки упавшего самолёта. За спиной тихо заскулил Кит. Дэвид закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно съехал на пол, разрывая плотную бумагу пакета. На пол посыпались белоснежные листы, скреплённые железными скобами. Жизнь, которую он строил последние восемнадцать лет, официально превратилась в судебное дело с порядковым номером. Переведя дыхание, Дэвид снял с зарядки телефон и набрал номер матери. Несколько длинных гудков, и вызов был сброшен. Он раздраженно сжал челюсти и плеснул себе еще виски. Спустя пять минут мать перезвонила сама. — Да, сынок, как ты? — заговорила она. В динамике глухо бил ветер, и Дэвид понял, что она вышла на улицу, чтобы не говорить при Лив. — Никак, — выдохнул он. — Только что приехал курьер и вручил мне уведомление о разводе. — Я думала, она блефует, — тихо призналась мать. — Я тоже, — согласился Дэвид. — Они ещё у тебя? Как Майя? — Гуляют, к маяку пошли… — Что говорит Лив? Она собирается возвращаться домой? — Очевидно, что нет, — вздохнула мать. — Дэвид, она молчит, понимаешь? Из неё слова не вытянешь. Но, насколько я поняла, возвращаться она не намерена. — Прекрасно, — хмыкнул он. — Ладно, будь на связи. — Конечно. Дэвид уселся на пол у дивана и вытянул ноги, прислонившись спиной к кожаной обивке. Вокруг него веером лежали белоснежные листы с синей печатью Верховного суда округа Ричмонд. Алкоголь кончился, и Дэвид вслепую дотянулся до бутылки, плеснув в стакан ещё на два пальца чистого виски. Руки Дэвида слегка подрагивали, когда он листал контакты в айфоне. Мысли путались, но мозг отчаянно искал точку опоры. Кто там недавно прошёл через этот ад? Правильно, Марк. Капитан в той же компании и его старый друг ещё по лётной академии в Дайтоне. Марка бывшая жена раздела до трусов и чуть не лишила лицензии, затаскав по судам. Дэвид нажал на вызов и включил громкую связь, бросив телефон на паркет. Прошло четыре долгих гудка. — Алло, Дэйв? — голос Марка прозвучал на удивление бодро. На заднем плане слышался характерный гул аэропорта и объявления о посадке. — Я в Атланте, на гейте, через сорок минут вылетаю в Париж. Что-то срочное? Дэвид сглотнул вязкую слюну, глядя на лежащие перед ним бумаги. — Марк… Мне только что вручили повестку о разводе. — Во дела, — только и выдал Марк. — Сочувствую. — Да. Лив уехала на днях. Забрала Майю и рванула к моей матери в Монток. А сейчас пришёл курьер. Индексный номер, печать, всё это дерьмо. Она подала два месяца назад. Дэвид потянулся к стакану и сделал большой глоток. Виски обжёг горло, но легче не стало. — Дэйв, послушай меня очень внимательно. И поставь стакан. Я слышу, как лёд бьётся о стекло. Убери его нахрен. Дэвид замер, отнял руку от стакана и потёр лицо. — Что мне делать? Я не соображаю. — Во-первых, не пытайся связаться с Лив. Вообще. Даже не думай писать ей СМС в духе «как ты могла» или «давай поговорим». Мелани использовала каждое моё пьяное сообщение в суде, чтобы доказать, что я эмоционально нестабилен и мне нельзя доверять ребёнка. Оливия сейчас молчит, потому что её адвокат заклеил ей рот скотчем. Ты должен сделать то же самое. — Но она забрала Майю… — Я знаю, друг. Я знаю, — голос Марка на секунду смягчился. — Но Монток всего в трёх часах езды. Она же не из страны сбежала. Сейчас тебе нужен хищник. Записывай имя. Его зовут Артур Голдштейн. Офис на Нижнем Манхэттене, прямо возле Уолл-стрит. Он дорогой, как крыло самолёта, но лучший по семейному праву в Нью-Йорке. Он вытащил меня из петли, когда Мелани пыталась заявить в FAA, что у меня депрессия, чтобы у меня отобрали медицинский сертификат первого класса. Дэвид зажмурился. Перспектива потерять лицензию из-за семейных разборок казалась самым жутким кошмаром. — Голдштейн… Я запомнил. — Я скину тебе карточку в iMessage через секунду. Завтра в девять утра ты должен стоять у него под дверью. Плевать, какая у тебя бронь на полёты, бери больничный, вызывай резерв, делай что угодно. Голдштейн заблокирует любые попытки Оливии ограничить твой доступ к Майе. Если она настроена просто развестись, они с твоей женой договорятся быстро. Но если она начнёт войну, Артур знает своё дело. Понял меня? — Понял, — тихо сказал Дэвид. — Всё, Дэйв, у меня экипаж заходит в кабину, надо принимать борт. В трубке пошли короткие гудки. Через секунду экран телефона мигнул, и пришло сообщение от Марка с электронной визиткой. Дэвид бессильно опустил голову на колени и зажмурился, пытаясь спрятаться от давящей пустоты. Тишину нарушил цокот когтей по паркету. Кит подошёл ближе и ткнулся мокрым, преданным носом в поникшее плечо хозяина. Дэвид с трудом разомкнул веки и посмотрел в эти полные немого сочувствия глаза. Впереди его ждала длинная ночь. И самым паршивым, по-настоящему пугающим было то, что он вообще не знал, чего теперь ожидать от собственной жены. Женщина, которую он, как ему казалось, знал до ниточки, превратилась в непредсказуемую, раненую им же угрозу. Накатившее осознание того, что он собственноручно всрал всю свою жизнь за какие-то несколько месяцев, поражало своей сокрушительной, карикатурной глупостью. Позади остались годы, выстроенные по кирпичику, а впереди — выжженное поле. В итоге этой короткой, эгоистичной гонки он остался и без семьи, и без Лоуренса. Законы кармы или просто глупая математика жизни — неважно. Он получил ровно то, к чему шёл. — Из-за моего блядского графика даже ты со мной не останешься, дружище, — хрипло пробормотал Дэвид, обнимая пса. Всё его дальнейшее существование, ещё вчера казавшееся стабильным и понятным, потеряло всякий смысл буквально в одночасье. Даже работать теперь было незачем и, главное, не ради кого. Исчезла та невидимая ось, вокруг которой крутился его мир. На будущее для Майи он и так уже давно скопил внушительную сумму. Деньги надёжно лежали на её целевом счёте, заблокированные до совершеннолетия, тут его совесть была чиста. Но что делать теперь ему самому? Он остался ни с чем, наедине с гулким эхом в четырёх стенах. Совсем один. А всё потому, что был непроходимым, самоуверенным идиотом. «Сын своего отца», — пронеслось в голове. Видимо, ген кобелизма, если такой бред вообще существует в природе, был единственным, что он унаследовал от человека, которого всю жизнь презирал. Никак иначе собственное предательство и эту тягу к саморазрушению Дэвид оправдать не мог.