Как быть рядом с тобой

Кенма всё-таки перестал ходить на тренировки официально. Без объявления. Без драматичных речей. Он просто не пришёл. Ни через день. Ни через неделю. Сначала Яку писал ему. Потом Инуока. Потом даже Лев отправил голосовое на две минуты, в котором половину времени просто орал: — КОЗУМЕ-САН, ВЕРНИТЕСЬ, КАПИТАН ЖУТКИЙ!!! Кенма не отвечал никому. Один раз, глубокой ночью, открыл командный чат и увидел традиционную фотографию после тренировки. Нэкома стояла в кругу. И Куроо улыбался. Без волейбола стало тихо. Раньше дни делились на школу, тренировки, дорогу домой вместе, ночные разговоры. Теперь после уроков Кенма просто возвращался в пустую квартиру. Иногда мама уже спала после смены. Иногда вообще не приходила до ночи. Бабушка всё чаще кашляла за стеной. А Кенма сидел у себя и смотрел в монитор так долго, что начинали болеть глаза. Он почти перестал есть нормально. Почти перестал отвечать людям. И всё чаще ловил себя на том, что открывает профиль Куроо автоматически. Как зависимость. Истории. Фотографии команды. Случайные видео. Только чтобы убедиться: Тецуро не один. Однажды ночью Кенма увидел историю Ари. Короткое видео из химического кабинета. На столе — колбы, пластиковые очки, конспекты и чей-то кофе. За кадром кто-то тихо смеялся. Куроо. Сердце болезненно сжалось ещё до того, как Кенма успел остановить себя. А потом Ари повернула камеру. Куроо сидел за партой, опустив голову на руки. Выглядел абсолютно убитым. — Тецуро, — тихо сказала Ари за кадром. — Ты сейчас уснёшь в кислоте. Куроо не поднял головы. Только пробормотал: — Было бы неплохой смертью. Ари тихо фыркнула. Видео закончилось. Кенма продолжал смотреть в чёрный экран ещё несколько секунд. Потому что внутри снова происходило что-то ужасное: обида смешивалась с беспокойством.

***

На следующий день в школе Кенма услышал ещё в коридоре: — Они точно встречаются. — Да ты видел, как Куроо на неё смотрит? — Они даже после уроков вместе. Смех. Шуршание телефонов. Кенма почувствовал, как всё внутри медленно холодеет. Он прошёл мимо группы девочек, не поднимая головы. Но уже через несколько шагов услышал: — Кстати, Миямото-сан выложила новое фото! Сердце резко ударилось о рёбра. Да ну не смотри ты, не надо! Кенма открыл фото через десять минут. На снимке Ари стояла возле зимних огней фестиваля. Куроо был рядом. Совсем близко. Чуть наклонился к ней из-за разницы в росте, как делал обычно на всех совместных фото. Оба улыбались. И выглядели… Красиво. Правильно. Мир поплыл куда-то вниз. Кенма резко заблокировал экран. Потом снова открыл. И так по новой.

***

Уже вечером Кенма снова сидел на полу ванной. Свет не включал. Только тусклая полоска из коридора падала на кафель. Плитка под ногами вытягивала тепло из тела медленно, почти заботливо, и в глубине квартиры еле различимо шептал телевизор, под который уснула вся квартира. Кенма смотрел на собственные руки и чувствовал внутри чудовищную усталость. От мыслей. От ревности, которую не мог объяснить. От ощущения, будто его медленно вытеснили из жизни самого близкого человека. Пальцы дрожали. Слёзы не шли. Они вообще еще остались? Что вообще в нем еще осталось? Кенму передернуло. Он рвано выдохнул и посмотрел на руки. Туда, где в прошлый раз, сидя на том же месте, провел ногтями по коже. Вспомнилось, что это помогло в прошлый раз. Отрезвило как-то. Он попробовал повторить это движение. Ничего. Кенма резко отнял руку и стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть. Его вдруг накрыла такая острая, почти унизительная злость на самого себя, что стало трудно сидеть на месте. Что он вообще делает? Он быстро поднялся на ноги, едва не ударившись коленом о край стиральной машины, и почти вслепую включил воду. Холод ударил по пальцам, потом по лицу, и Кенма жадно наклонился ниже, будто ледяная вода действительно могла привести его в чувство. Он тёр глаза ладонями до боли, проводил мокрыми руками по щекам, по шее, по волосам, пытаясь избавиться от ощущения, что собственная кожа стала тесной. В груди стояла тяжёлая, вязкая боль, похожая на медленно застывающий цемент. Кенма поднял голову только тогда, когда пальцы начали неметь от холода. Из зеркала на него смотрел человек, которого он в тот момент почти возненавидел. Влажные волосы липли к вискам и скулам тёмными спутанными прядями, под глазами залегли глубокие тени, еще сильнее выделявшиеся в темноте на его бледном худом лице, а воспаленные от слез и трения веки делали взгляд болезненно пустым, будто он несколько суток не спал нормально. Лицо казалось чужим. На нём слишком отчётливо читалось всё, что Кенма так старательно прятал даже от самого себя. Зависимость. Вот как это выглядело со стороны. Не привязанность, не тоска, а что-то гораздо хуже. Жалкое, голодное чувство человека, который позволил другому стать настолько важным, что теперь не может нормально существовать в пустой комнате. Как сепарироваться от того, кто глубоко под кожей? Память подбросила ему совершенно обычную сцену. «Куроо, развалившийся поперёк его кровати, сонно ворчит: «если ты опять заберёшь одеяло, я замёрзну и умру». И смеётся через секунду сам же, ещё с закрытыми глазами, лениво цепляя Кенму за рукав, чтобы тот не ушёл за водой один.» Тогда это было привычно. Настолько привычно, что Кенма даже не думал об этом. А сейчас от воспоминания у него внутри словно провернули что-то ржавое. Он резко отвёл взгляд от зеркала и опёрся ладонями о раковину, пытаясь поймать дыхание, но пальцы соскользнули по мокрому краю. Нога поехала по мокрому кафелю раньше, чем он успел удержаться, и через мгновение Кенма уже тяжело рухнул на кафель вместе со всем, что стояло рядом. Пластиковый стакан отлетел к стене, зубные щётки рассыпались по полу, что-то с глухим треском ударилось о плитку. Шум получился слишком громким. Кенма замер. Сердце колотилось где-то в горле, пока он, задыхаясь, вслушивался в тишину квартиры. Телевизор всё ещё бормотал за стеной. Половица в коридоре у комнаты мамы не скрипнула. Никто не проснулся. И тогда из него вырвался первый всхлип — короткий, сломанный, такой тихий, будто даже плакать он пытался осторожно. Кенма медленно согнулся, закрывая лицо ладонью, и почувствовал, как его начинает трясти целиком. Мелко, глубоко, до ломоты в рёбрах. — Жалкий… — выдохнул он почти беззвучно. Слово царапнуло горло. Он повторил его снова, уже сквозь судорожный вдох, и уткнулся лбом в колени, потому что смотреть вокруг стало невозможно. Всё происходящее казалось отвратительно настоящим: тёмная ванная, мокрый пол, собственные дрожащие руки и эта невозможная, удушающая тоска по человеку, который даже не подозревал, до чего Кенма себя довёл. Взгляд зацепился за что-то маленькое на полу. Старая металлическая заколка, наверное, упала со стиральной машины вместе с остальными вещами. Кенма долго смотрел на неё сквозь расплывающийся взгляд, а потом машинально взял в руки, просто чтобы чем-то занять пальцы. Металл был холодным. Он сжал заколку сильнее, чувствуя, как острый край неприятно впивается в кожу ладони, и только через несколько секунд понял, что продолжает давить. Ещё. И ещё немного. Боль была слабой, почти бессмысленной, но на короткий миг она всё-таки вытолкнула остальные ощущения чуть дальше — ровно настолько, чтобы Кенма судорожно втянул воздух и замер, цепляясь за это мимолётное чувство, как за что-то спасительное. И именно это испугало его по-настоящему. Осознание, что ему помогает боль.