Как быть рядом с тобой

21:19 applepi: ты жив? 21:19 catastrophe: нет 21:19 applepi: понятно 21:21 catastrophe: завтра просмотр 21:21 applepi: в команду? 21:21 catastrophe: угу 21:23 applepi: нэкома 2.0? 21:23 catastrophe: оскорбительно сравнивать это с нэкомой 21:24 applepi: настолько плохо? 21:24 catastrophe: ты бы видел их капитана catastrophe: хотел ударить его волейбольным мячом 21:25 applepi: это уже заинтересовало меня 21:27 catastrophe: он выглядит как человек, который говорит «командный дух, командная работа», а потом ворует твои идеи для презентации 21:27 applepi: ужасно 21:27 catastrophe: спасибо за поддержку 21:28 applepi: всегда пожалуйста 21:32 catastrophe: там все какие-то… вылизанные 21:32 applepi: ? 21:34 catastrophe: не знаю catastrophe: будто они играют не потому что любят волейбол 21:37 applepi: тогда зачем играть 21:38 catastrophe: деньги catastrophe: спонсоры catastrophe: связи catastrophe: стипендии catastrophe: красивые фоточки в соцсетях 21:41 applepi: мерзость 21:41 catastrophe: ВОТ 21:48 applepi: но ты же все равно будешь играть 21:49 catastrophe: не уверен

***

Даже спортивный зал выглядел так, будто в нём важнее было не играть, а фотографироваться для рекламных буклетов университета: идеально натёртый паркет, форма в корпоративных цветах спонсоров, баннеры вдоль стен, люди, которые улыбались ровно настолько, насколько это было выгодно. И капитан. Больше всего — капитан. Высокий, безупречно уложенный, с той разновидностью самоуверенности, которая появляется только у людей, никогда в жизни не сталкивавшихся с настоящим отказом, ведь весь мир и так с самого детства был у их ног. Позёр. Он разговаривал с командой так, будто уже управлял собственной компанией. Шутил про контракты, про полезные знакомства, про медийность. И ни разу — про волейбол. Куроо сразу почувствовал на языке этот мерзкий пластмассовый налет искусственности. Они играли ради результата, но не ради самой игры. Не так, как Нэкома. Не так, как они с Кенмой. Не так, как люди, способные оставаться в пустом спортзале до ночи просто потому, что им хотелось ещё раз и ещё отрабатывать приёмы, оттачивать подачи. После «смотрин» хотелось написать Кенме. Рассказать, что и такое бывает. Пожаловаться, потом снова. И опять пожаловаться. Он так хотел услышать, что это не он ненормальный со своим детским и искренним фанатизмом, что это «они плохие». Очень. Но стоило ему зайти домой, как голос отца почти сразу донёсся из кабинета: — Тецуро. Зайди. И внутри мгновенно всё сжалось. В кабинет пахло дорогим парфюмом, таким же дорогим кофе и холодом кондиционера. Отец даже не поднял взгляд сразу, а продолжал просматривать какие-то документы, медленно перелистывая страницы, пока Куроо стоял напротив стола, сунув руки в карманы и уже заранее чувствуя раздражение. — Мне сегодня звонил Хасэгава-сан, — наконец произнёс отец. — Сказал, что ты произвёл хорошее впечатление. Куроо молчал. — Я рад, что ты всё-таки решил серьёзнее относиться к своему будущему. — Я ничего не решил. Отец проигнорировал это так спокойно, будто вообще не услышал. — В твоей комнате уже лежит новая экипировка. Форма, кроссовки, спортивная сумка. Если чего-то не хватает — скажешь. Куроо медленно нахмурился. — Я не заинтересован в этом. Только теперь отец поднял взгляд. Тяжёлый и как всегда сдержанный. — Ты хотел играть в волейбол. — В такой волейбол я играть не хочу. — Нет, Тецуро. Ты не понял. Ты будешь играть, — голос — чистый лёд. Давление отца делало тишину в кабинете плотнее, гуще. Она неприятно обволакивала тело Куроо, медленно обвивая склизскими щупальцами. — С чего вдруг? — Потому что капитан команды — сын одного из наших партнёров. И подобные связи полезны. Его статус важен, а значит это усилит мою позицию в Правлении. Куроо почувствовал, как внутри медленно закипает злость. — Я не собираюсь торчать в команде ради твоих корпоративных знакомств. Отец устало выдохнул, откинувшись на спинку кресла. Так, будто разговаривал не с собственным сыном, а с упрямым сотрудником. — Иногда мне кажется, что ты до сих пор не понимаешь, сколько денег и сил вложено в твоё будущее. Вот. ВООООТ. Опять. Каждый раз одно и то же. — Моё будущее или твоё? — Куроо коротко усмехнулся. — Следи за тоном. — А то что? — А то ты наконец начнёшь помнить, кто оплачивает твоё существование. Куроо резко отвёл взгляд, чувствуя, как челюсть болезненно сводит от напряжения. — Завтра у нас ужин с Хасэгавой-саном и его сыном, — спокойно продолжил отец, снова возвращаясь к документам. — Постарайся хотя бы один вечер вести себя как взрослый человек. Куроо молча развернулся к двери. — И Тецуро. Он остановился. — Будь молодцом. Через пару секунд громко хлопнула дверь в спальню Куроо. Сначала он просто стоял посреди темноты, тяжело дыша и чувствуя, как внутри всё продолжает дрожать от бессильной злости. Потом вытащил телефон, ослепляя себя яркостью экрана. Уже открыв чат с Кенмой, пальцы зависли над клавиатурой. Он уже почти написал: «я ненавижу это место», но остановился. У Кенмы первый полноценный рабочий день. Куроо медленно выдохнул и заблокировал телефон. Нет. Пусть хотя бы у одного из них сейчас будет что-то хорошее.

***

Машина, мокрые огни вывесок Токио в отражении на асфальте. Ресторан. Это не ужин. Его везли на настоящие муки. Он связан по рукам и ногам, только клевать ему будут не печень, а мозг и душу. А связан ли он? — Кстати, отец, надо будет заказать нового фотографа для команды, — лениво развалившись на стуле и листая что-то в телефоне прямо посреди разговора взрослых, небрежно бросил капитан. Хасэгава-сан заинтересованно поднял брови. — М? Парень кивнул в сторону Куроо. — Раз у нас теперь такой смазливый первокурсник, можно обновить постеры и соцсети. Может, ещё новичков привлечём. Оба мужчины негромко засмеялись. Куроо почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он будто сидел не за семейным ужином, а на переговорах о покупке товара. — Кстати о новичках, — как можно спокойнее произнёс он, прежде чем успел передумать. — Я мог бы заняться их обучением. Капитан удивлённо посмотрел на него. — Зачем? — Просто помочь адаптироваться. Несколько секунд тот молчал. А потом рассмеялся. Именно рассмеялся. — Ты серьёзно? Куроо напрягся. — А что не так? — Новички — отличная рабочая сила. Мячи таскать, зал собирать, форму разбирать. Играть им всё равно никто не даст. Отец Куроо одобрительно хмыкнул. — Практичный подход. — Спасибо, — капитан ухмыльнулся, отпивая вино. — Иначе команда превращается в детский сад. Дальнейший разговор шёл мимо внимания Куроо. Потому что в голове неожиданно слишком ярко всплыла Нэкома. Яку, орущий на первогодок, но потом всё равно остающийся с ними после тренировок. Инуока, который не любил катить тележку для мячей, но который всё равно бегал за ними и таскал их вместе со всеми. Кенма, молча объясняющий связки новичкам, когда никто больше не мог нормально донести. И сброс, тот самый, сделанный им впервые. И глаза ребят, смотрящих на него с благоговением. Кенма... Люди, которые играли, потому что любили это. А не потому что хотели красиво выглядеть на постерах. И сидя за этим идеально сервированным столом среди дорогого фарфора, вежливых улыбок и чужих договорённостей, Куроо впервые по-настоящему почувствовал, насколько сильно он ненавидит всё происходящее, ненавидит свою бесхребетность, трусость и свою жизнь.

***

Понимая, что вся эта тягомотина близится к своему завершению, Куроо извинился и попросил выйти чуть раньше под предлогом важного звонка. Отец был явно недоволен такой вольностью, но не стал ломать маску «всё под контролем» на своём лице. Остановившись на выходе и глотнув свежего воздуха, Куроо стал судорожно набирать Кенме: 20:46 catastrophe: как твой день? 20:46 applepi: ну так 20:46 catastrophe: наберу? Входящий звонок: «Кенма». Куроо улыбнулся. — У тебя что?, — тихо на проводе. — Привет! — Привет... — Я рад тебя слышать. — Так что у тебя там? — Ужин. С отцом. И капитаном. — О, — выждав немного, произнёс Кенма. — Да так, просто ужасно, ничего особенного, — постарался отшутиться Куроо. Он не хотел вываливать всё сразу. Скорее... просто услышать Кенму. Его голос. Как-то так. — Как прошло сегодня? — Мм. Нормально. — Ты отвёз документы? Уже совсем взрослый, а, Кенма? — усмехнулся Куроо. — Тэцуро. — Ха, а что? Ты единственный со всего нашего потока, кого приняли в такую крутую организацию сразу после школы. Ещё и без универа. Ты читер, самый настоящий. — Они не делали мне одолжение. — Да, я знаю. Просто..., — он хотел сказать, как гордится им, как сильно верит в него. Но вот только слова всё никак не хотели складываться в предложение, во что-то хоть немного связное. — Ты будешь работать из дома, да? Сколько часов? — Ну, график гибкий, — начал бубнить Кенма на той стороне. — Они подстраиваются под молодёжь, сверяются с графиком пар и всё такое. — Пар? — Угу. Чтобы мы не пропускали занятия, хоть они и онлайн, и... — Погоди, — Куроо спинным мозгом ощущал, что что-то не так. Кенма что-то недоговаривал, или сам он выпал из реальности и пропустил какой-то очень важный пазл для понимания происходящего. — Какие занятия? Кенма долго молчал. Звуки проезжающих скорых и пешеходного перехода недалеко от ресторана заглушали его тихое дыхание. — Они оплатили моё обучение. — Кенма! Это же отлично. Ты поступил в Университет? Ты же не собирался. Когда ты приедешь? Ты подашь документы в администрации, а потом я покажу тебе кампус. Зал правда, не очень, но он тебе тоже понравится. Может ты даже на команду посмотришь? Всё не так плохо, если мы будем вместе играть. Куроо тараторил так быстро, что Кенма пропускал несколько слов мимо ушей, стараясь не отключиться. В голове пульсировало. Он звучал так, как раньше. Он с такой лёгкостью говорил это «мы»... Будто не было этого ужасного года, этой вечной недосказанности, вечной холодности. Кенма зажмурился. Как-то раз ещё только на первом году старшей школы, лёжа под котацу холодным ноябрьским вечером, с сопящим Куроо под боком, он представил, как они пойдут вместе в университет. Как будут жить в комнате общежития вдвоём. Как там наверняка будет мало места, потому он будет скучать по своей приставке, по их приставке. Но его больно ударило лицом об реальность. Там, в будущем, не было этого «мы». Был Тецуро, которого мир идеально вписывал в себя. Тот Тэцуро, что смело шагал навстречу всем сложностям и изменениям. Самое обидное то, что когда он пошёл вперед один, Кенма не задумался ни о чём, кроме: «Куроо ушёл к своему будущему». Самое обидное то, что Козуме даже не задумался о своём. Он мой. Кенма слишком долго верил, что рядом с Тецуро для него всё ещё остаётся место, пока не увидел, что это место давно занято чем-то другим. Чем и кем угодно, только не им. — Мне оплатили обучение в Сендае. — Что?... — Университет в Сендае. — Но, — Куроо непонимающе уставился на мокрый асфальт перед собой. Капли дождя тревожили гладь луж, заставляя воду плавными волнами расходиться к краям. — Я думал... Почему ты не... А я? — А что ты? — Кенма зажмурился. Старался удерживать голос ровным, дыхание — равномерным. Но он чувствовал эту надвигающуюся на него тьму. — Кенма... — Тэцуро. — Я думал, что если у тебя появится возможность пойти в универ, ты выбрал бы мой. — Я забыл, в каком ты. — Ты серьёзно сейчас? — молчание. — Кенма!? — Угу. — Ты себя слышишь? — он неконтролируемо начал поднимать голос. — Ты же мог написать, спросить, хотя я вообще не верю в то, что ты мог забыть. Мы же... Мы же обсуждали это столько раз. — «Мы», а? Куро... ты обсуждал это, ты планировал. Это был твой выбор. И ты не со мной первым делился этим выбором, так ведь? Ты просто пошёл дальше. — Кенма тоже закипал. — Спрашиваешь: «А ты?». А я, а? Я где во всем этом? Кенму начинало трясти. Мелкая дрожь обнимала его тело, захватывала руки, голос. — Мне ведь тоже нужно куда-то идти, Куро, — уже чуть тише произнёс Кенма. — Я... я пока не знаю, зачем. Но мне нужно быть кем-то даже без тебя. — Кенма... Куроо стоял, не двигаясь, и ошеломленно медленно моргал. Мимо него проходили люди: случайные прохожие, гости ресторана, которые старались его обойти, поднимая руку в извинительном жесте, показывая направление своего движения. Только взгляд у него был таким потерянным, что он бы не заметил даже процессию Императора. — Тэцуро, — ледяной голос отца с нотками снисхождения отразился от промокшей под дождём спины Куроо. — Тебе пора, — слишком быстро произнёс Кенма и бросил трубку, Куроо не успел его остановить. — Воркуешь? — Капитан вольно хлопнул Тэцуро по плечу и усмехнулся. Куроо перевёл взгляд на отца, всё ещё держа телефон на уровне уха. Тот смерил сына строгим, почти брезгливым взглядом. — Завтра в час после полудня. Приходи в зал. Всё будет организовано. Форма, костюмчик, все дела. Девчонку свою тоже зови, — тут он нагнулся ближе, чтобы оставить фразу только для него. — Только красотку. А потом подмигнул ему, улыбнулся кривой улыбкой и пошёл жать руку отцу Куроо. Домой они ехали в тишине. За вечер было столько сказано, что мозг просто отказывался функционировать и разбирать всё по частям, анализировать, рефлексировать. Машина просто гнала через неоново-чёрный Токио, не оставляя шанса оглянуться и понять всю трагичность происходящего.

***

Кенма выронил телефон на одеяло. Он сидел на коленях, смотря на тёмный экран и беззвучно трясся, давясь подступающими слезами и сухим комком в горле. Он сгрёб в кулак ткань спортивок, цепляясь за них, силясь остановить накрывающую его истерику. Но то, с какими усилиями он пытался вдавить её внутрь и не дать вырваться наружу, с той же силой она расползалась по нему, разрывая. Он злился. Злился на себя, за свою честность, за свою беспомощность. Ну кто его за язык тянул? Кто просил всё это высказывать Куроо? Что он теперь подумает о нём? Что он — мелкая истеричка, неспособная мыслить, существовать без него? А может он ещё и дышать без него не сможет? Ну да, действительно, сейчас у него это практически не получалось. Судорожные, задушенные всхлипы срывались с его губ, разбрызгивая стекающие слёзы. Он злился. Злился на Куроо. Так по-детски и так наивно. Так эгоистично и так по-собственнически. Ведь он позволил всему этому случиться. Позволил быть тем, кто «Он мой». Позволил себя приручить. А что дальше? Кто будет в ответе? А никто. И это убивало Кенму медленно и безжалостно. Никто не в ответе за его жизнь, кроме него самого. Ему нужно было собраться, успокоиться. Но судорожные всхлипы и нехватка воздуха исправно делали своё дело. Каждая попытка успокоиться, сделать вдох поглубже лишь распаляла его еще сильнее. И ему уже просто хотелось, нет, желалось реветь всё сильней и сильней. Чтобы всё это вышло из него. Лишь бы никто не услышал. Но чтобы всё вышло, без остатка. Вышло, отпустило и оставило его в покое. Ванная встретила привычной тёмной холодностью. Почти стерильное чувство одиночества. Место, в котором оголялся каждый нерв, каждый страх, каждое чувство ненависти к себе и к своей слабости. К своей болезненной зависимости от того, кто... Нет, обвинять бесполезно. Ведь именно Кенма сейчас в таком состоянии. Именно ему было настолько херово, будто проще выхаркать собственные внутренности и попытаться сожрать их обратно, лишь бы собрать себя по кускам заново. Мама Кенмы не заметила исчезновения старой заколки, сломанной уже к тому моменту, когда Кенма наконец её выбросил. Она не заметила и появления бритвы со сменными лезвиями, хотя пользоваться ею Кенме было совершенно незачем. А бабушка не заметила, как её запасы ваты постепенно истощались. Но вот Кенма давно заметил, что руки/кисти/ладони — слишком открытые части тела, которые так или иначе будут бросаться в глаза. Ведь он всё же изредка выбирался из своей норы в магазин за топливом для жизнеобеспечения своего тела, иногда даже немного помогал матери на кухне, наведывался со стаканом воды и новыми пачками таблеток к бабушке. Ни к чему их беспокоить, ни к чему демонстрировать то, что даже он бы предпочёл не видеть. Вот бы можно было приводить себя в чувство каким-нибудь другим способом. Не таким мерзким, не таким унизительным, не оставляющим после себя это липкое чувство отвращения к самому себе. Не таким болезненным и гадким, когда кожа на бедре сначала холодела, а потом начинала болезненно гореть вокруг тонкого, едва заметного пореза. Всего одного. Каждый раз — одного. Но пока этого хватало. И, наверное, именно это пугало Кенму сильнее всего, потому что он слишком хорошо понимал, насколько жалко всё это выглядит со стороны. Ему было стыдно.