Как быть рядом с тобой

— Эй, Тэцу, глянь на меня. Посмотри на меня, говорю. Не заводись. Куроо коротко кивнул Ари, и они вместе вошли в спортивный зал, где уже около пятнадцати минут шла фотосессия университетской волейбольной команды для новых постеров и плакатов. — О, ты соизволил явиться. Опоздал. Со сцены спрыгнул капитан. Он уже был в форме, с идеальной укладкой на голове. Кукла. — Прошу извинить, — кивнул Куроо. — Ну, ради такой красавицы можно было и задержаться, да, герой? — кэп ткнул Тэцуро в бок, но, не получив должной оценки его остроумнейшей шутки, выпрямился, перестав изображать расслабленное снисхождение. — Тебе бы переодеться, не заставляй нас ждать ещё больше. Сначала кадры с командой, потом пару подач — каждого из основного состава пофоткают при деле. Потом ребята пойдут, а мы задержимся. Капитан сверил Куроо оценивающим взглядом. А если быть точнее, взглядом «твои шмотки вроде бы могут дотягивать до моего уровня». — Ты же прихватил костюм? — Да. — Славно. Иди. А мы пока познакомимся, м? — он полностью переключился на Ари, нацепив кривую пластмассовую улыбку. И на это кто-то ведётся вообще? Куроо взглянул на Ари, которая кивнула ему и, заправив волосы за ухо, представилась: — Миямото Ари. — Ари-тян, замечательно, — расплылся еще сильнее в своей наглой улыбке капитан, приобнимая Ари в районе талии, и повёл к своей компании таких же избалованных сынков.

***

Команда ушла после завершения основной части съёмок. Уже часа два назад, а они втроём всё еще были здесь. Сначала капитану привезли костюм из химчистки, потом ему нужно было обновить лак на волосах. Потом свет не так был выставлен. Потом ещё какое-то время шло обсуждение о смене площадки в стиле «мы это можем решить всего одним телефонным звонком». В итоге съемки были перенесены из спортивного зала под сакуры у главного входа в учебный корпус. — Ари-тян, ты не могла бы подержать мой телефон, пожалуйста. Спасибо. Какая милая Ари-тян..., — капитан подмигнул Ари. Куроо бросил на него недовольный взгляд. Всю фотосессию капитан вёл себя излишне фамильярно с Ари. То ли пытаясь произвести впечатление, то ли у него была иная цель. Куроо никак не мог просчитать, чем всё это могло закончиться. Ари спокойно отвечала на все любезности, не переступая черты. Она не была столь открыта с ним и приветлива, как с учениками школы. С ними она всегда улыбалась, фотографировалась, перебрасывалась парой слов. Сейчас же она просто соблюдала этикет. Она знала, что это важно для отца Куроо для Куроо, и ограничивалась минимальной вежливостью в общении со студентом, который был старше неё. Но каждый раз, предлагая ей что-нибудь подержать, помочь с рубашкой или подать воды, капитан будто намеренно сокращал между ними дистанцию, неизменно касаясь Ари хотя бы кончиками пальцев. Куроо замечал, как Ари напрягается, всё равно сохраняя внешнее спокойствие. Сам он подобным самообладанием не отличался. — Мне казалось, что у нас уже достаточно кадров. У тебя есть конкретный план? — Куроо, засунув стиснутые кулаки в карманы брюк, обратился к капитану. — Мм, да, ты прав. У нас на данный момент действительно достаточно кадров. Но. Команды. Мы с тобой хорошо поработали в зале. Вообще, я подумываю немного освежить контент. Надо привлечь внимание, ну, скажем, детишек. Молодёжь любит следить за разными... ммм... — он многозначительно подмигнул Куроо, — сочными моментами. — Я не понял тебя. — Ха-ха. Куро-о, тц-тц-тц. Ари-тян! Ты не хотела бы сняться с нами? Ты сегодня очень милая, просто очаровательно выглядишь. — Что ты, совершенно обычно. Большое тебе спасибо, — Ари подошла чуть ближе, мягко улыбаясь одними губами. Они с Куроо переглянулись. — Давай сделаем такой кадр: наш Куро-о облокотится вот здесь, будет смотреть прямо в камеру. Я... я сяду вот здесь, на лестнице. А ты... не знаю. Эй, я буду тут за вас всю работу делать, — кэп подозвал команду фотографов, — ты, наверное, садись ко мне. Вот сюда, я буду смотреть на тебя, а ты можешь так немного отвернуться, как будто ты смущаешься... — Зачем это всё? — Куроо встрял, не дав тому закончить. — Мы просто немного «подогреем» интерес аудитории. — Интерес к чему? — Куро-о, — растягивание фамилии неприятно резало слух, — не всем нравится волейбол, знаешь ли. Со стороны это бесконечное перекидывание мячика наверняка кажется чем-то невероятно скучным. Куроо ещё сильнее сжал кулаки. Ари — заметила. Кэп — был слишком увлечён своей идеей. — Если мы дадим людям что-то помимо игр, — продолжил он, — например, этот едва уловимый флёр между капитаном волейбольной команды и красивой новенькой... В соцсетях уже к вечеру превратят это в почти романтическую историю. Куроо едва слышно скрипнул зубами, так сильно стиснув челюсть. — Едва уловимый что? — Ари шагнула ближе к нему. Тэцуро заметил, что она просто пытается сыграть наивную. — Ох-ох, — поднимая руки, усмехнулся капитан. — Так вы, ребята, вместе, м? С ней ты вчера так ворковал по телефону? — он подмигнул Куроо. Ари посмотрела на Тэцуро. Ну конечно, она всё поняла. — Мы не... — Мы ещё не успели всё обсудить, — перебила Ари, притворяясь действительно смущённой. Куроо уставился на неё. Капитан тихонько рассмеялся. — Жаль, — он усмехнулся, — я уже начал думать, что у меня появился повод задерживать Ари на съёмках подольше. Должен признать, Куро-о, вкус у тебя действительно хороший. Кэп развернулся к фотографам объясняя свои очередные требования. А Тэцуро подошёл к Ари почти вплотную. — В смысле «не успели всё обсудить»? — было видно, что уже скоро у него пойдёт пар из ноздрей. — Извини, Тэцу, но я не собираюсь изображать с ним этот вот «флёр». Что я ещё должна была сделать? — Да, конечно. Но теперь он захочет, чтобы это изображали мы с тобой. Это будет во всех соцсетях. Мало ли..., — он сглотнул, — мало ли, кто это увидит. — Я понимаю тебя, правда. Я сейчас скажу, что мне не здоровится. А ты останься и закончи. Будет лучше, если он не устроит этот цирк повторно. — Ну что, готовы? Меняем план. Ари-тян, встань, пожалуйста вот сюда, к периллам. А ты, Куро-о, прямо перед ней. А я вот тут вот, как-нибудь уж присяду в центре на лестнице. — Я прошу прощения. Я что-то не очень хорошо себя чувствую. Наверное, на солнце долго пробыла. — О, милая Ари-тян. Конечно-конечно. Ты такой нежный цветочек. Одно фото и мой водитель отвезёт тебя домой. — Не стоит так беспокоиться. Я доберусь сама, большое спасибо. — Ари-тян, одно фото. Я был бы очень благодарен. Ари и Куроо переглянулись.

***

К первому учебному дню университет буквально завесили новыми плакатами волейбольной команды. Фотографии висели в коридорах, в столовой, на досках объявлений и даже над входом в главный корпус. В самом центре — капитан команды и новый «подающий надежды» игрок, Куроо Тэцуро. Его снова превратили в красивую картинку в угоду чужим интересам. — Куроо-сан? Перед ним стоял один из менеджеров команды — высокий парень с натянутой улыбкой и папкой в руках. — Капитан просил подойти в спортзал пораньше. Сегодня знакомство со спонсорами. Куроо коротко усмехнулся. Даже не тренировка. Сразу спонсоры. Он молча кивнул и пошёл через внутренний двор университета. Волейбол здесь ощущался неправильно. Не живым, не шумным, не настоящим. Не как в Нэкоме, где в раздевалке постоянно кто-то орал, спорил, швырял форму, где Яку мог дать подзатыльник, где Инуока ныл из-за того, что уже нет сил отработать новый блок, а очень хочется, куда Кай мог приехать просто потому, что «соскучился по атмосфере». Здесь же всё было стерильно. Здесь пахло иначе. Здесь не дышалось. Когда Куроо вошёл внутрь, команда уже была там. Модели спортивного бренда. — О, наша главная звезда пришла, — несколько человек тихо засмеялись. — Доброе утро, — сухо бросил он. — Расслабься, — капитан ухмыльнулся, закидывая руку на плечо одному из нападающих, — с твоим лицом и ростом нас теперь спонсоры сами на руках носить будут. Опять. Опять это. Не «ты хорошо играешь». Не «ты усилишь команду». Удобный красивый мальчик для медиа. Куроо медленно отвёл взгляд в сторону, чувствуя, как челюсть начинает неприятно ныть от напряжения. И в этот момент ему вдруг так остро захотелось написать Кенме что-нибудь максимально тупое. Что-нибудь обычное, из прошлой жизни. Типа: «тут все выглядят как NPC из корпоративного симулятора». И Кенма бы фыркнул, точно-точно. Сказал бы: «ты тоже». И всё стало бы хоть немного нормальным. Куроо слабо улыбнулся сам себе. Но между ними всё ещё стоял тот разговор. Тот чёртов Сэндай. Та злость в голосе Кенмы, которую Тецуро до сих пор не мог выбросить из головы. Ты ушёл вперёд. Эта фраза продолжала звучать внутри чем-то тяжёлым и неправильным. Потому что Куроо никогда не хотел уходить без него. Да. Всё как-то изменилось. Кенма ускользал, замыкался. Куроо старался не давить. Но он вообще не заметил момент, когда между ними вдруг появилось это расстояние.

***

А потом начался пиздец. Лекции на экономическом, где половина потока уже на первом курсе разговаривала так, будто готовилась покупать чужие жизни оптом; семинары и лабораторные на химическом факультете, о существовании которого отец не должен был узнать ни при каких обстоятельствах. А ещё тренировки, встречи со спонсорами. И эти бесконечные ужины с отцом и его «братьями» — «белыми воротничками». Студенческая жизнь била ключом и явно отличалась от их с Кенмой школьных дней. Сначала они с Ари посещали все мероприятия. Тэцуро там отвлекался от своих мыслей, как ей казалось. Появлялись новые знакомые. Ари умела найти общий язык с каждым. Но чаще всего это были мальчики. Девушки в университете частенько поглядывали на неё как-то странно. Зависть? Конкуренция? Когда Ари обзавелась одной-двумя подружками из числа девушек, увлёкшихся всей этой красивой историей про мальчиков-спортсменов, Тэцуро смог оставлять её с ними и всё чаще начал пропускать общие посиделки команды после тренировок, сбрасывать звонки сокомандников и уходить раньше остальных. Пару раз он всё-таки пытался остаться до конца. Пытался влиться. Но каждый раз всё заканчивалось одинаково: шумный бар, алкоголь, разговоры о спонсорах, девушках, будущих контрактах и о том, кто из первокурсников выглядит достаточно перспективным, чтобы вложиться в него заранее. Однажды капитан, лениво крутя стакан в руках, вообще сказал: — Волейбол — это просто удобный способ попасть в нужные комнаты. И Куроо тогда впервые всерьёз захотел ударить человека не во время игры. Наверное, именно поэтому Ари так быстро стала единственным человеком, рядом с которым он не чувствовал постоянного раздражения. Она почти никогда не лезла с советами. Не пыталась «исправить» его настроение. Просто сидела рядом на парах фундаментальной химии, приносила кофе, когда он пытался добрать столь недостающий ему сон, отлёживая щеку на последних рядах амфитеатра. Ари приезжала к нему каждый раз, когда отец улетал в командировки. Иногда они молчали часами — она листала что-то в телефоне, а Куроо лежал на полу своей комнаты, закинув руку на глаза, и слушал, как за окном шумит вечерний Токио. От него всё чаще пахло алкоголем даже в те дни, когда никаких вечеринок не было. Ари ещё не научилась заранее угадывать вечера, когда он пил. Просто приносила еду. Иногда открывала окна, потому что в комнате становилось невозможно душно. Пару раз ей удавалось забрать бутылку раньше, чем Тэцуро успевал допить её до конца. В такие моменты он никогда не спорил. Просто слишком устало смотрел куда-то мимо неё, будто даже на сопротивление у него уже не оставалось сил. Тэцуро сидел на полу возле кровати, всё ещё в университетской толстовке, с полупустой бутылкой в руках и телефоном, лежащим экраном вниз рядом с ним. — Ты ел? — с порога. Он сначала даже не ответил. Только через несколько секунд устало потёр лицо ладонью. — Не помню. — Тебя опять трясёт. И Куроо ненавидел то, что она всегда замечала. Если даже она замечала... Такое случалось в последние месяцы часто. Особенно после того, как очередные его фотографии расползались по университетским чатам. Новости университета вообще публиковались с маниакальной скоростью: о достижениях студентов на различных факультетах, о предстоящих и прошедших мероприятиях, о жизни команд. Эфир постоянно забивался фотографиями по делу и без. Будто всю эту вакханалию возглавляла главная сплетница города. Но то, что Куроо никак не мог понять, зачем эта сплетница наняла сталкера. В чатах каждую неделю мелькали смазанные фотографии Ари на фоне его собственной жизни. Сначала была одна. Потом ещё несколько. Ари выходит из его дома. Ари сидит рядом на тренировке. Ари поправляет ему воротник перед фотосессией. Ари смеётся рядом с ним возле автомата с напитками. Подписи были отвратительно предсказуемыми: «я же говорил», «они выглядят как пара», «неудивительно, что она выбрала этого новенького красавчика». Куроо смотрел на экран телефона с таким выражением лица, будто хотел швырнуть его в стену. А Ари только устало выдохнула. — Ну… хотя бы теперь капитан перестанет смотреть на меня так, будто уже мысленно вписал своё имя в моё свидетельство о браке. Тецуро впервые за долгое время по-настоящему рассмеялся. Негромко, устало и как-то почти болезненно. А потом внезапно замолчал, потому что в голове слишком резко всплыло: Кенма бы эту шутку оценил. Блядь, да он бы ещё в тот день отвесил пару колких этому КАПИТАНУ. И от этой мысли внутри снова стало пусто. Блядь. Тот день, ебучий день с ебучей фотосессией, с которой всё это говно началось.

***

Кенма тем временем учился выживать. Не жить. Именно выживать. Разница между этими вещами начала ощущаться особенно отчётливо где-то к середине августа, когда бессонные ночи, работа, дедлайны и университет окончательно превратились в непрерывный поток информации, внутри которого Кенма существовал почти механически. Иногда ему казалось, что он буквально держит самого себя за волосы и тащит вперёд через каждый новый день. Проснуться. Соцсети Куроо. Ответить ассистенту Ито. Умыться. Кофе. Лекция. Ебучие соцсети. Код. Проверить. Сделать вид, что всё нормально. Не думать. Не думать. Не думать. Проверить код. Лекция. Соцсети. Кофе. Отправить ассистенту Ито ответ. Соцсети. Не думать. Не думать. Не думать. Сделать вид, что всё нормально. Код. Не думать. Не думать. Не думать. Как-то позвонил Ито, расхваливал его внимательность, системность. Кенма пропускал мимо ушей. С каждым разом ему добавляли разнообразия: написать скрипт для автоматической проверки кода, найти баги, улучшить внутренний инструмент, проанализировать логи, помочь с идеями по автоматизации рутины. Все эти задачи казались ему не такими уж сложными, если посидеть в них сутки-трое. Чужой код виделся Кенме проще людей. Даже самые кривые, витиеватые или наоборот плохо написанные системы так или иначе неизбежно подчинялись логике. Их можно было разобрать, исправить, переписать. С людьми так почему-то не работало. Его единственным признаком коммуникабельности стал перманентный бубнёж и споры с ноутбуком: «Кто вообще это писал?..» «Нет, ну это уже просто лениво.» «Зачем делать три запроса там, где хватает одного?..» «Это буквально ломается об первый же нормальный ввод.» «Они вообще проверяли это перед отправкой?..» «Господи, почему тут столько мусора...» «Ладно... ладно, я понял, что ты хотел сделать.» Неизменная картина, которую заставала мама Кенмы, заглядывая к нему в комнату, — согнувшийся в три погибели над клавиатурой сын, сидящий где-то в дальнем углу за кроватью. Он так работал, так учился. Часто засыпал там же. Когда он появлялся в других местах квартиры, то неизменно был в наушниках, которые когда-то получил на день рождения от самого близкого для него человека. С каждым оконченным проектом он соглашался на что-то новое — лишний повод завалить себя материалом для изучения. Кенма просматривал огромные объёмы информации каждый день, чем и питался, наверное. Он начал худеть слишком быстро. Сначала это почти не бросалось в глаза. Потом футболки стали висеть на нём ещё свободнее. Ключицы становились острее. А мышцы, оставшиеся после волейбола, постепенно исчезали, будто тело забывало человека, которым Кенма был раньше. Иногда, стоя ночью перед зеркалом ванной, он долго смотрел на собственные руки и вдруг понимал, насколько чужим стал самому себе. Эпизоды в ванной никуда не исчезли. Стали реже, да. Но не исчезли. Теперь после них Кенма сидел на полу, прислонившись затылком к холодной стене, разглядывал свои ноги, тающие мышцы, белые-розовые-красные полосы шрамов. Он разглядывал там свой стыд, поселившийся внутри. Липкий, ноющий и унизительный. Он уже не боялся его — принимал. Здесь он вспоминал, как он со временем становится не просто жалким и ненужным, а просто пустым. Он вспоминал себя в дни, когда замечал, как начала угасать бабушка. Но он практически ничего с этим не делал. Всего несколько раз поговорил с ней, создавая видимость привычного разговора, показывая, что он всё тот же Кенма, тот самый, каким они его воспитали, — тихий, нелюдимый. Видишь, бабушка, ничего не изменилось. В тебе же тоже ничего не изменится? В те редкие вечера, когда он сидел рядом с ней, слушая шум телевизора, он думал о том, насколько странной была их семья. Они заботились друг о друге. Правда заботились. Но между ними всегда оставалось какое-то огромное внутреннее расстояние, которое никто никогда даже не пытался перейти. Словно когда-то все в этом доме молча договорились: «давать себя другому в меру и присматривать друг за другом можно, быть близкими — нет».

***

Странность отношений в семье Козуме редко по-настоящему озадачивала Кенму. Родными они друг другу были. Родственными — нет. Кенма понял это особенно отчётливо уже после похорон. Не в тот день, когда бабушки не стало. И даже не тогда, когда Кенма вдруг начал слышать собственные шаги, осознав, что телевизор, раньше почти никогда не замолкавший, теперь молчит вместе со всем домом. Нет. Он понял гораздо позже. Когда ночью случайно услышал виноватый голос матери за стеной. Кенма не собирался подслушивать. Просто вышел на кухню за водой без наушников, машинально поправляя рукав растянутой толстовки, и замер в полутёмном коридоре, услышав своё имя. — ...нет, я любила свекровь, конечно любила, — очень тихо говорила мама в трубку, — просто… мне кажется, теперь я впервые за долгое время могу нормально выдохнуть. После этого на несколько секунд в комнате матери повисла какая-то вымотанная тишина, в которой странным образом смешались утрата, усталость и неловкость от слишком честного облегчения. Кенма стоял неподвижно. Он почему-то даже не удивился. Именно это оказалось самым страшным. Не признание матери. А то, насколько понятным это прозвучало. Будто внутри их семьи все слишком долго существовали рядом с чужой болью, осторожно поддерживая друг друга под локоть, но так и не позволяя никому подойти достаточно близко. Чтобы не ранить. Чтобы не утонуть. Чтобы потом было проще дышать, когда человек исчезнет. Кенма медленно опустил взгляд на стакан в собственных руках. Холод стекла впивался в пальцы. И где-то на уровне подсознания начал проявляться его собственный системный сбой, из-за которого Кенма, возможно, так и не научился понимать, где заканчивается привычка к человеку, а где начинается любовь. А потом автоматически подумал о Тецуро. Будто даже сейчас его сознание продолжало выстраивать все дороги только в одну сторону. Кенма тихо выдохнул, прислонившись плечом к стене. Телефон в кармане толстовки коротко завибрировал. 02:16 catastrophe мы бувкалльно живём в одном городе catastrophe это уже начинает выглдебть как тупой социанааальный эксперимент Кенма беззвучно смотрел на экран. Пьяный? Потом ниже пришло ещё одно сообщение. 02:17 catastrophe это же не так сложно catastrophe просто встретться Пальцы чуть сильнее сжали телефон. Это было почти смешно. «Просто». Слово, которое почему-то никогда не работало, когда дело касалось их двоих. Кенма открыл историю канала университета Куроо. Фото-фото-фото-Ари... а ещё толпа, стол с бутылками, на фоне — Тэцуро: верхние пуговицы черной рубашки расстёгнуты, взгляд скрыт за отросшей чёлкой. Кенма медленно заблокировал экран, так ничего и не ответив. Он слишком хорошо умел переводить человеческие команды в язык, понятный системе, но каждый раз терялся, когда нужно было сделать обратное — превратить собственные чувства во что-то, что сможет понять другой человек. Код не требовал угадывать, что именно имели в виду между строк. В обычной системе после «если» всегда следовало предсказуемое «то». Чужой блок можно было обойти, игрока — прочитать, а хаос на площадке всё равно рано или поздно складывался в закономерность. С Тецуро почему-то всё ломалось ещё на этапе ввода данных. Аут можно было отыграть в следующем розыгрыше. Систему — переписать. Отношения между людьми почему-то так не работали.