Как быть рядом с тобой

Кто-нибудь знает, с чего начинается разрушение? Например, из-за чего тонут корабли? Глупый вопрос, наверное. Но тут всё просто, да? Корабль тонет, когда не может удержаться на плаву. Каким бы крепким и внушительным ни казался корабль, он может потерять баланс, столкнуться с чем-то большим и непреодолимым. Потом возникает течь. Внутрь попадает вода. И всё... А здания? Ну тут ещё легче. Из-за времени, внешних факторов, ошибок на стадии "производства", так сказать. Здание просто перестаёт выдерживать нагрузки. Не всегда это происходит резко и сразу, да так, чтоб прям рухнуло целиком. Но, достаточно первого надлома одной из опор, и тогда... ну, тогда тоже всё... Ладно, а из-за чего разрушаются горы? Странный вопрос, учитывая, что горы уж совсем непоколебимы, м? Но горы разрушаются постоянно — просто обычно это происходит настолько медленно, что кажется, будто они «вечные». Вообще, на самом деле, любая гора — это временная форма. Ведь всё, что касается её верхушки, её внешней оболочки, — шлифует её, меняет, стачивает, преобразует. Но самым невообразимым является то, что горы растут буквально из-за давления, слома, внутреннего переполнения и трансформации. Разрушение горы — её медленное развитие. С чего началось разрушение Кенмы? Да, он всегда застревал в собственных состояниях слишком надолго. Эмоции в нём не проходили, смешиваясь с кровью, которую сердце упрямо продолжало гонять по организму, снова и снова снабжая мозг одной и той же бесконечной эмоциональной персеверацией. Да, он прокручивал в голове старые разговоры с Тэцуро: его интонации, выражения лица. Сидя в своём тёмном углу, навязчивой руминацией доводил себя до физического истощения. Да и просто доводил... Ел раз в день, пил раз в день. Да, его сознание фиксировалось на ощущениях, которые бы он не хотел вспоминать, но не мог отпустить, будто потерять их боялся сильнее, чем свести себя с ума. Куроо прикасается к его окрашенным волосам, Куроо заслоняет своим телом от незамеченной Кенмой машины, Куроо обжигает его руки своим дыханием во сне. Куроо... Но. Его ничем не заглушаемое чувство жалкости и ненужности, его отчаянные поиски сублимата боли эмоциональной в виде боли физической являются лишь элементами всего процесса разрушения. Холод. С этого началось его разрушение. Он мёрз постоянно. Сначала кончики пальцев начали замерзать — списывал на усталость, сквозняк, погоду. Потом начал замечать, как кожа покрывалась мелкими мурашками и поднимались тонкие волоски по всему телу — сменил длинные широкие шорты до колена на тёплые спортивные штаны. Поверх лонгслива и футболки постоянным третьим слоем ложились футеровые худи с начесом и высоким воротником-стойкой. Вроде бы ничего особенного. В конце концов он всегда кутался в мешковатую одежду. Но холод был неправильным. Он шёл изнутри, просачиваясь через кожу, а потому создавалось впечатление, что его одежда вместо тепла удерживала внутри что-то совершенно другое, неестественное. Тело мёрзло, фактора не было, контролировать это было невозможно. И Кенма не мог исправить этот баг. Он ложился, не раздеваясь, укрывался одеялом с головой, оставляя небольшую щель для воздуха, но постель встречала его неприятной стылостью. Он скрывался в темноте пухового кокона в надежде согреться хоть как-то, и, со временем, его страдания вознаграждались кратковременным укрощением озноба. По ночам он сидел в ванне под струями горячей воды, залипал на маленькие сбегающие с него ручейки, которые быстро скрывались в стоке. Зеркало затягивало паром, воздух наполнялся влажностью, плечи краснели. А он всё сидел, подтянув ноги к груди, обнимая себя тонкими руками, и пытался прогреть что-то глубоко внутри себя.

***

— Кенма, ты занят? — мама заглянула к нему в комнату. — Мгм. Что такое, мам? — машинально ответил, не поднимая головы от ноутбука. — Я... Не услышав продолжения, Кенма посмотрел на мать. Она будто бы нервничала. Прячась за дверным косяком, она слегка прижимала одну руку к груди и разглядывала невидящим взглядом рисунок на толстовке сына. — Я бы хотела с тобой поговорить. И это серьёзный разговор. — Хорошо. — Я сделала нам горячий чай, — оглядев одежду сына, она заставила свой голос звучать чуть веселее, — давай поговорим на кухне? Присоединишься ко мне? — Хорошо. Мама ещё какое-то время простояла, смотря Кенме в глаза, а потом коротко кивнула и скрылась. Кенма перевёл взгляд обратно на клавиатуру. Никаких предчувствий. Нужно было лишь заставить себя встать. — Присаживайся, — указав на привычное место за столом, произнесла она, уже пряча лицо за чашкой. Кенма тихо и без лишних движений опустился на стул. От его кружки, смешиваясь с паром, шёл приятный, чуть терпкий аромат зелёного чая. — Как у тебя с работой? Неожиданный вопрос, учитывая, что мама даже не сразу узнала о наличии таковой. Да, конечно, можно говорить, что это именно Кенма не рассказал ей, не поделился новостью, не посоветовался перед новым и важным жизненным этапом. Но... — Нормально. Особо не грузят, — всё еще залипая на содержимое своей кружки. — Это хорошо. Тишина намекала на то, что тема разговора не раскрыта. Но Кенма не хотел торопить, а его мама подбирала слова, которые знала уже давно. Такой вид затишья бывает перед озвучиванием новости, которую не хочешь произносить вслух, претворяя её в реальность. Перед озвучиванием решения, после которого в неловкой спешке привычный уклад жизни бесповоротно меняется. Перед моментом, когда выбирают между невозможностью молчания и неизбежностью травматизации последствиями произнесённого. — Мне... мне предложили работу. — Ты же работаешь. — Да. — Откажешься? — На Хоккайдо... — Согласишься. — Да. Кенма кивнул и взглянул на маму. Она тоже смотрела на чай. — Когда уезжаешь? — Кенма..., — она подняла на него глаза. И в них не было глубокой печали, гложущего чувства вины или даже лёгкой грусти. Они просто смотрели на него. Решение уже было принято, облегчение уже было встречено, оставалось только оповещение. — Это... эта туристическая организация будет готовиться к горнолыжному сезону в префектуре. С октября по ноябрь идёт активная подготовка. Меня подстрахует один мой... друг. Так что мне придержат место до ноября. Мама Кенмы быстро и сбивчиво рассказывала Кенме о предстоящих планах и делилась какими-то подробностями, хотя раньше почти не говорила о работе. Её стол с буклетами, монитор компьютера в разноцветных стикерах, ощущение гладкости бейджа на пальцах — это всё, что закрепилось в памяти Кенмы, оставляя за пределами их дома все остальные роли, которые мама играла в своей жизни. Только сейчас он впервые понял, что знал лишь фрагмент человека, которого считал знакомым с первого вдоха. Между ним и этой женщиной всегда оставалась территория, на которую никто из них не заходил. — Я останусь на твой день рождения, — фрагмент «мама» искренне улыбнулся, — но потом мне нужно будет поехать, чтобы успеть обустроиться до... — Ты можешь поехать раньше. — Кенма, ты что. Я хотела, я думала отметить с тобой. И, наверное, попробовать испечь для тебя пирог. — Не надо, мам. Всё нормально, поезжай. — Ты уверен? Я обязательно тебе позвоню и поздравлю. Я даже уже заказала подарок. — Здорово, мам, не беспокойся. — Правда так считаешь? — Угу. — Спасибо... Мама встала из-за стола в поисках телефона. На кухне его не оказалось, поэтому, быстро ополоснув чашку, она скрылась в своей спальне и уже оттуда крикнула: — Чай уже остыл небось, ты можешь заварить себе новый. А ещё через пару мгновений, после аккуратного щелчка дверного язычка, Кенма услышал обрывки разговора. — Я посмотрю билеты и сообщу тебе дату. Да... Да, с машиной... Наверное, лучше будет ночным паромом... Хорошо, не буду... Кенма опустил взгляд на чашку с нетронутым чаем и обхватил её двумя руками. Ещё тёплая. Окоченевшие пальцы отозвались на прикосновение болезненной благодарностью. Едва заметный пар тусклым облачком растягивался над чайной плёнкой. Он медленно поднимался до той предельной высоты, где в последний раз представал в первозданном виде, а потом начинал необратимо меняться: деформировался, разрывался, расплывался. Воздух нежно поглощал его по частицам, забирал в небытие так легко, как ветер уносил лепестки цветущей сакуры. Пар всё таял и таял, растворяясь в пространстве без следа, без намёка на своё недавнее существование. Время ускользало также тихо. Оно оседало вместе с моментом, в котором всё вокруг Кенмы в последний раз существовало по-старому, привычно и узнаваемо. Он страшился будущего, а оно, как оказалось, уже безвозвратно стало его настоящим. Вместе с ним пришло душащее понимание, что мир, в образе которого он ещё недавно был уверен, по сути никогда таким не был. Он пересобирался на глазах, менялся и в прошлом Козуме, и в настоящем. Складывался во что-то новое, незнакомое. Становился цельным. И Кенма мог только в немом отчаянии наблюдать за своим бессилием перед необратимостью этого факта.

***

— Кенма, тяжёлый, осторожно, — мама с осторожностью смотрела, как сын укладывает два её огромных чемодана в небольшой багажник её Honda N-Box. — Нормально. — Я позвоню тебе, когда доберусь, хорошо? — Угу. — За квартиру буду платить я, не переживай ни о чём. Если захочешь приводить..., — она задумалась, стоило ли вообще это говорить, — друзей, не стесняйся, ладно? Только вы уж поосторожнее, не создавайте неудобств соседям. — Угу. — Ладно, — мама обняла Кенму чуть сильнее обычного. Обойдя машину и уже взявшись за ручку дверцы, она сказала: — Кенма, я горжусь тобой. Ты у меня уже совсем взрослый. Учишься, работаешь. Ну, я поехала? — Будь осторожна, — Кенма засунул руки в карманы, кивая. Мама улыбнулась и завела машину, усаживаясь поудобнее. Трогаясь, она посмотрела в зеркало на сына, потом на дом, в котором тихо прожила так много лет. Ей предстояла долгая дорога к жизни, где она могла выбрать себя. Кенма же оставался в своей жизни, идя по ней маленькими и уже самостоятельными шагами. Она искренне любила своего сына.

***

Горы разрушаются, вулканы извергаются. Но не перестают быть собой навсегда. Однажды появившись на свет, они учатся жить, удерживая хрупкий баланс между всем потерянным и всем обретённым. Кенма сидел в тёмной гостиной — после отъезда матери он дошёл только до дивана. Квартира была пуста. Она закончила выполнять свою функцию дома для некогда живших здесь людей. Тишина, которая всегда была одним из поселенцев этой квартиры, неожиданно лишилась своих хозяев и перестала быть живой. Раньше она обитала между закрытыми дверями комнат, в шелесте страниц, в редких разговорах за ужином, в негромко работающем телевизоре бабушки. Но теперь она казалась другой. Кенма оглядывал мебель вокруг. Мамины вещи уехали вместе с ней. Там, откуда она их забрала, ничего больше не оказалось. Наверное, бабушкины вещи исчезли вместе с ней. А признаки существования Кенмы уже много лет ограничивались пределами его комнаты. Мир в глазах Кенмы сузился лишь на одном — остались белые двери на фоне белых стен. Только теперь за ними ничего не происходило. Никто не спал, не работал, не читал, не смотрел новости. Зыбкое чувство, что ничего не изменилось, разбивалось о бесконечную пустоту. Фантомные звуки шагов ещё мелькали в голове Кенмы, будто за каждой закрытой дверью по-прежнему должен был кто-то находиться. Но Кенма уже знал, что там никого нет. И дом знал. Он больше никого не ждал. Всю жизнь Кенму сопровождали закрытые двери. Они не раздражали, но и вселяли в его голову дискомфорт. Ему был выстроен коридор для существования, по которому он передвигался, лишь с разрешения пересекая границы. Первую неделю Кенма с осторожностью выходил из своей комнаты: утаскивал туда скромные запасы продовольствия, выстраивал почти слепой маршрут до ванной и обратно. Со временем он начал замечать, что просыпается от громких мыслей. Такой нужный сон прогонял вечно бодрствующий разум, пробуждая воображение Кенмы раньше него самого. И каждый раз, когда он открывал глаза, он прислушивался: гудел холодильник, капал соседский кондиционер за окнами, иногда лаяла собака через этаж. Он был один. На вторую неделю, гуляя ночью по квартире, он наконец открыл дверь в мамину спальню. Включил торшер. Потом вышел, закрыл дверь. Сел на диван и смотрел на полоску света под дверью. Когда рассвело, торшер выключил. Оставил дверь открытой. В начале третьей недели он зашёл в комнату бабушки. Тяжёлый душный воздух начинал отдавать затхлостью. Когда мама заходила сюда в последний раз? Кенма открыл окно и сел у кровати. Телевизор включать не стал. Когда рассвело, перестал рассматривать чёрный экран. Оставил дверь открытой. К четвёртой неделе он вышел из дома всего раз — перед днём рождения. Долго смотрел на выпечку. В итоге вынес из комбини полную спортивную сумку еды: онигири со свининой и редькой, коробки рамена быстрого приготовления, воду, запас энергетиков, одну булочку. Потом снова сидел в гостиной на диване. Почему-то там мысли были тише. Воздух из открытого окна в бабушкиной комнате гулял по квартире, шевеля занавески. Холодный пол отдавал чем-то осенним — влажной землёй и опавшими листьями. На улице медленно темнело. Вместе с заходящим солнцем по комнате всё дальше расползались тени раскидистых ветвей за окном, пока темнота окончательно не поглотила их. Голод привычно отозвался неприятной тошнотой. Он взял воду, одинокую дынную булочку и побрёл в свою комнату. Телефон завибрировал. 00:01 catastrophe: КЕНМА!!!! С ДР!!!! На фоне шестой час шёл стрим. Он сидел на кровати, завернувшись в одеяло. Глаза немного щипало, но он не ложился. Его организм, давно привыкший обходиться малыми дозами сна, начинал сдаваться. Седьмой час стрима. Круги под глазами, накапливаемые неделями, залегли глубокими рытвинами, тяжёлая голова гудела всё чаще, особенно от яркого света или громкого звука в наушниках. Сегодня Кенма без работы — праздник всё же. Восьмой час стрима. Чат редел. Судя по механике, новая игра выглядела неплохо, жаль, опробовать самому было не на чем. Кенма решил поискать себе что-то на ПК. Девятый час стрима. Телефон завибрировал. 09:13 catastrophe: будете вечером отмечать? Кенма завис, глядя в экран. Мысли двигались вязко. Сознание проваливалось, он забывал, о чём хотел подумать. Кстати, не в первый раз уже. Видимо мозг уже давно ему начал мстить: медленно, но верно. Кенма опять застрял не на той мысли. Что он хотел? А, телефон. Стоило ему перестать двигаться хотя бы на минуту, как тело начинало медленно проваливаться куда-то вниз, в липкую полудрёму. Он вроде делал вдох? Ну да, потом залип. Надо сделать выдох. А о чём он тогда думал? Уже рассвело, а он и не заметил. Глаза режет. Хочется спать. Куроо... 14:29 catastrophe: отметить бы вместе Проснулся от постоянной вибрации телефона. Он уснул сидя, в той же позе. На чём остановился стрим? Полно сообщений от ребят из Нэкомы. Лев прислал голосовое, как обычно. Мама звонила. Почему-то сообщения от Куроо были прочитаны... Новая публикация Миямото Ари. «КАКАЯ КРАСИВАЯЯЯ» «Как Ари-тян идёт чёрный цвет» «Ари такая стройная в этом платье» «оно таааак подчёркивает её фигурууу. завииидую» «АРИ-САН У ВАС СВИДАНИЕ?» Телефон снова начал вибрировать. Мама. — Да, кгм, да, мам, — еле-еле хриплым голосом. — Я всё же тебя разбудила, извини, Кенма. Опять работал всю ночь? — Да. Хотя нет. Просто не выспался. — С днём рождения, сынок. Обязательно расскажи, понравится ли тебе подарок. Я его в шкафу спрятала. — Спасибо, мам. — Посмотришь сейчас? — Угу. Я пришлю тебе фото. — Спасибо, Кенма, буду ждать! Кенма, С днём рождения, сынок. Я консультировалась в магазине игр, но так и не выбрала тебе игру. Там был один мальчик на заставке. У него были волосы, как у тебя. Но я подумала, что она у тебя уже есть. Поэтому, пожалуйста, воспользуйся этим сертификатом и купи себе что-то, что тебя порадует. И, я заметила, что ты мёрзнешь в последнее время, хотя осень выдалась не самой холодной. Пусть этот плед тебя согревает. Кенма, люблю тебя. Мама Только в две комнаты Кенма не открывал дверь. В свою комнату, где был иной мир, который всё ещё нельзя было смешивать с остальным. И в ванную, куда нельзя было этот мир впускать. Он пробыл там больше часа. Конверт с письмом матери почти промок — слёзы догнали. Отвратительное состояние добивал хронический недосып. Глаза снова болели. Кожу на бедре немного тянуло и пощипывало при соприкосновении со спортивками. Вскоре фотография завернутого в плед Кенмы была отправлена его маме. 18:50 catastrophe: вот бы сейчас яблочного пирога catastrophe: бабушка не оставит мне? Недуматьнедуматьнедумать. Кенма лежал на полу у кровати с включённым ноутбуком. Он всё же поработал немного. Получилось не очень хорошо. Завтра надо будет всё переделать. Гонял соцсети. Мерзко. А ещё придавленная к полу щека устала и замёрзла. Надо встать. Встать не получилось. И руки уже затекли держать телефон навесу. Он положил телефон экраном вниз рядом с собой. Кажется, там была фотография. Такая знакомая. Куроо... Но почему-то очень хотелось спать. Кенма уснул. 23:39 catastrophe: с днём рождения тебя, Кенма...