От ненависти до... ну, ты понял

Завтра наступило. И послезавтра тоже. И через день. И через неделю. Их встречи в туалете на третьем этаже стали регулярными. Настолько регулярными, что Чанбин перестал дергаться, когда после уроков сворачивал в старое крыло. Теперь он шел туда почти на автомате, и ключ в кармане рюкзака уже не казался чем-то запретным. Они все так же встречались в дальней кабинке номер три, все так же обменивались колкостями, но что-то неуловимо менялось. Как будто кто-то повернул невидимый регулятор и сбавил напряжение. Во-первых, они начали разговаривать. Не только ругаться и подкалывать, а именно разговаривать. Первый раз это случилось случайно. После очередной «сессии» они сидели на полу туалета (Чанбин притащил старый плед из дома, потому что сидеть на холодном кафеле было то еще удовольствие) и восстанавливали дыхание. Молчание затягивалось, и чтобы его разбить, Чанбин спросил первое, что пришло в голову: — Какой предмет ты ненавидишь больше всего? Хёнджин покосился на него с подозрением — видимо, ожидал подвоха. — Математику, — ответил он наконец. — Всю. От и до. Алгебру, геометрию, эти дурацкие графики. Я смотрю на цифры и в голове белый шум. — А я думал, ты во всем хорош. У тебя же лицо такое… будто ты все знаешь. — Это просто лицо. На самом деле в математике я полный ноль. В Америке меня чуть не оставили на второй год из-за тригонометрии. — Да ладно? — Чанбин даже привстал. — Не смей ржать. — Я и не думал! Просто… — Чанбин все-таки хмыкнул, — я думал, ты один из тех, кому все дается легко. — Легко дается только то, что интересно. А математика мне не интересна. — Хёнджин пожал плечами. — Историю люблю. Особенно корейскую. Про династию Чосон. Про короля Седжона. Это я понимаю. А цифры… Цифры скучные. — Хангыль, — вдруг сказал Чанбин. — Что? — Король Седжон создал хангыль. Это единственное что я помню из нашего проекта. Хёнджин моргнул, а потом его губы дрогнули в тени улыбки. В тот день они проговорили до вечера. Чанбин рассказал, что любит готовить — по-настоящему, не просто рамен заваривать, а делать нормальные блюда. — Фондю? — Хёнджин изогнул бровь. — Ты хоть знаешь что такое фондю? — А что такого удивительного? Я смотрел кулинарное шоу! Там все выглядело просто! Берешь сыр, плавишь, макаешь хлеб… — Это не так делается. Надо специальную посуду. И сыр правильный. И температуру контролировать. — Откуда ты то знаешь? — У меня мама одно время была помешана на европейской кухне. Мы год ели только пасту и фондю. Я могу приготовить фондю с закрытыми глазами. — Теперь будешь должен показать. — Может, и покажу. Если будешь хорошим мальчиком. — Эй! Это моя фраза! — А ты все такой же жадина! В другой раз Хёнджин рассказал про танцы. Они сидели на пледе, и Хёнджин рассеянно выстукивал пальцами ритм по колену Чанбина. — Я в Америке танцами занимался, — сказал он, отвечая на незаданный вопрос. — Хип-хоп, немного контемпорари. Три года ходил в студию. Даже на конкурсы ездил. А потом бросил. — Почему? — Скучно стало. — Хёнджин помолчал и добавил тише: — На самом деле нет. Не скучно. Просто… инструктор сказал, что я «недостаточно эмоциональный». Что я двигаюсь скованно и ничего не чувствую. Я разозлился и ушел. — Это глупо. — Что именно? — Уходить, потому что кто-то сказал тебе что-то обидное. Может, он был неправ. Может, ты просто… не такой, как все. Чувствуешь по-своему. Хёнджин долго смотрел на него, и в его глазах было что-то, от чего у Чанбина ухало сердце. — Ого, ты сейчас сказал что-то почти умное, — произнес он наконец. — С кем поведешься, — пожал плечами Чанбин. — Это ты у меня набрался? — Нет, это ты у меня набрался. Я был умным первым. — Ты был первым во всем, включая глупость. — Это комплимент? — Можешь считать так, если хочешь. Чанбин в ответ рассказал про рэп. Признался, что пишет тексты в стол и никому не показывает — даже Чонину и Сынмину. Что боится, что это никому не понравится. Что это слишком личное. — Прочитай мне, — вдруг сказал Хёнджин. — Что? — Прочитай. Я никому не расскажу. — Ну уж нет. Ты мой враг. — Я твой… — Хёнджин запнулся, — …кто бы я ни был. Прочитай. Мне интересно. И Чанбин, сам не зная почему, достал телефон, открыл заметки и прочитал вслух. Сбиваясь, краснея, ненавидя себя за дрожащий голос. Когда он закончил, Хёнджин молчал целую вечность. — Ну? — не выдержал Чанбин. — Скажи уже что-нибудь! — Это… хорошо, — медленно произнес Хёнджин. — Правда, реально хорошо. Ритм, рифмы, текст. Ты это сам написал? — Ну да. А кто еще? — Тогда ты идиот, что никому не показываешь. У Чанбина внутри будто тугой узел развязался, который он сам не замечал. Он быстро убрал телефон и буркнул «спасибо».

***

Во-вторых, их встречи перестали быть строго по расписанию. В одну неимоверно тоскливую среду Чанбин уже лежал в постели, листая ленту в телефоне, когда экран мигнул уведомлением. Сообщение. От Хёнджина. Он открыл его так быстро, что чуть не выронил телефон. принцесса(-_-): Не спится. Родители в штатах опять. Если хочешь — можешь приехать. Чанбин уставился на экран. Перечитал три раза. Это не было похоже на обычное приглашение на «сессию». Что блин значило приехать среди ночи потому что не спится. Потому что родители не дома.

Адрес знаю. Скоро буду.

Он оделся в рекордные сроки. Быстро объяснился с родителями. Поймал такси (потратил карманные деньги, которые копил на новые кроссовки, но было плевать) и через двадцать минут уже стоял на пороге дома Хванов. Хёнджин открыл дверь. Он был в домашнем. Мягкие серые штаны, футболка с каким-то американским принтом, волосы растрепаны. Вид сонный, но глаза блестят. Камми крутилась под ногами, но на безопасном расстоянии. Чанбин заранее принял таблетку от аллергии, которую теперь всегда носил с собой. «На всякий случай». — Быстро ты, — сказал Хёнджин вместо приветствия. — Да, был недалеко, — соврал Чанбин, и Хёнджин впервые, тактично решил помолчать. Они прошли в гостиную. Чанбин скинул кроссовки, плюхнулся на диван. Хёнджин сел на другом конце, поджав под себя ноги. — Что будем делать? — спросил Чанбин. — Если ты позвал меня, чтобы смотреть порно, я пас. А то после прошлого раза… — Нет, — перебил Хёнджин. — Никакого порно. Просто… не спится. Хотелось с кем-то поговорить. И я знал, что только ты приедешь посреди ночи. Чанбин не нашелся что ответить. Потому что да — приехал. Потому что не раздумывал ни секунды. Они включили телевизор. Наткнулись на какой-то дурацкий сериал про врачей, где половина сюжета была медицинской драмой, а вторая половина — любовным треугольником. Смотрели без звука, придумывая свои диалоги. Хёнджин озвучивал главного врача с пафосными интонациями, Чанбин — его ассистента с саркастическими комментариями. Через полчаса они оба сползли по спинке дивана и хохотали так, что Камми испуганно убежала в другую комнату. — «Я не могу оперировать, медсестра, у меня разбито сердце!» — вещал Чанбин фальцетом, пока на экране актер с каменным лицом нес какую-то драматическую чушь. — «Доктор, но пациент умирает!» — подхватил Хёнджин. — «Пациент подождет! Мои чувства важнее!» — «Доктор, у пациента аппендицит!» — «А у меня — депрессия! Что важнее?!» Они заржали так, что Чанбин сполз с дивана на пол, а Хёнджин уткнулся лицом в подушку. Это было глупо. По-детски. И совершенно не вязалось с их обычной войной. Где-то среди смеха Хёнджин затих. Чанбин сначала не заметил, продолжая придумывать реплики. А когда обернулся, Хёнджин уже спал. Голова свесилась набок, щека прижалась к спинке дивана. Чанбин осторожно, стараясь не шуметь, выключил телевизор. Поправил плед, укрыл им Хёнджина до плеч. Тот не проснулся, только вздохнул во сне и чуть сдвинулся. Его голова соскользнула со спинки и легла Чанбину на плечо. Чанбин не шевелился час. Плечо затекло, в боку что-то ныло, но он терпел. Смотрел в темный экран телевизора и слушал, как Хёнджин дышит во сне. Чувствовал тепло его тела через тонкую футболку. И думал о том, что если бы ему сказали три месяца назад, что он будет сидеть ночью на диване Хёнджина с затекшим плечом и спящим врагом на плече — он бы рассмеялся в лицо. А теперь… Проснувшись, Хёнджин подскочил как ужаленный. Увидел Чанбина и покраснел так, что видно было даже в полутьме. — Если кому-то расскажешь — убью, — прошипел он, отползая на другой конец дивана. — У меня просто был тяжелый день. И я устал. И… — О да, целый день быть принцессой выматывает, — согласился Чанбин, но без привычной язвительности. Мягко. Почти ласково. Хёнджин уставился на него, ожидая продолжения издевки. Но продолжения не было. Чанбин просто смотрел на него. И от этого Хёнджин, кажется, растерялся еще больше. — Тебе, наверное, пора, — сказал он, отводя взгляд. — Наверное. — Чанбин не двинулся с места. — Уже поздно. — Вернее, рано. Три часа утра. — Тем более. Но прошло еще минут десять, прежде чем Чанбин действительно встал. И когда он уходил, Хёнджин стоял в дверях и смотрел ему вслед, дольше, чем требовала ситуация.

***

В-третьих, изменился сам тон их перепалок. Если раньше они пытались задеть друг друга по-настоящему, чтобы было больно, чтобы противник дрогнул, то теперь это походило на ритуальный танец. Слова те же, но интонация другая. Почти… ласковая? Нет, не ласковая. Терпимая. Привычная. Очередная «сессия» в кабинке номер три. Они уже не запирали входную дверь — просто задвигали щеколду в кабинке, и этого хватало. Свет лампы мерцал, вода капала, и Чанбин чувствовал, как спина привычно упирается в холодный кафель. — Ты опять торопишься, — проворчал Хёнджин. Его рука при этом двигалась медленно, почти лениво. — Подстраивайся под мой темп. Ты все делаешь так, будто хочешь поскорее закончить. А смысл тогда? Мы тут не норматив сдаем. — Ого, принцесса учит меня нежности? — Чанбин хмыкнул, но его дыхание уже конкретно сбилось, потому что Хёнджин сегодня был мучительно нежен. — Ты, который шарахается от прикосновений? — Я не шарахаюсь, — Хёнджин чуть сжал пальцы, и Чанбин осекся на полуслове. — Я… избирателен. — И я попал в избранные? — Чанбин попытался усмехнуться, но вышло криво. — Польщен. — Заткнись и не отвлекайся. Я делаю тебе одолжение, между прочим. — О да, огромное одолжение. Я прямо вижу, как ты страдаешь. Прямо мученик. — Чанбин дразнил, но его голос предательски дрожал. — Твое «одолжение» что-то слишком долгое сегодня. Ты решил побить рекорд? — Это потому что ты никак не можешь расслабиться, идиот. Вечно напряженный. Тебе надо медитировать. Или йогой заняться. — Может, это потому что рядом со мной самый раздражающий человек в мире? Это как-то не способствует расслаблению. — Ты мог бы хотя бы спасибо сказать. — Спасибо, — выдохнул Чанбин. — Спасибо, что дрочишь мне. Это именно то, что я хотел сказать в этот момент. — Не за что. Обращайся. Их препирательства прервал общий финал, на этот раз практически синхронный — они научились чувствовать ритм друг друга до миллисекунды. Это было странно и немного пугающе — знать тело другого человека так хорошо, что можешь предсказать его реакции. Чанбин сполз по стенке кабинки и упал на плед, пытаясь отдышаться. Хёнджин сел рядом, скрестив ноги, и потянулся за салфетками, которые предусмотрительно принес из дома (в школьном туалете с бумагой была напряженка). — Мы становимся предсказуемыми, — задумчиво сказал он, вытирая пальцы. — Что, хочешь разнообразия? — Чанбин повернул голову. — Могу в следующий раз использовать левую руку. Говорят, это ощущается по-другому. — Идиот. — Как скажешь, принцесса. Наступила пауза. Хёнджин выбросил салфетки, поправил одежду и вдруг сказал, глядя куда-то в стену: — В субботу открывается новый ресторан. Корейско-американский фьюжн. Я хочу пойти, но одному идти скучно. Чанбин приподнялся на локтях. Его сердце, только-только успокоившееся после оргазма, снова забилось быстрее. — Ты что, приглашаешь меня на свидание? — Нет! — Хёнджин покраснел. Так стремительно, что румянец залил даже шею. — Я просто… если тебе нечего делать… Это не свидание. Это совместный прием пищи двух людей, которые друг друга на дух не переносят. Исключительно из практических соображений. — Каких соображений? — Если я пойду один, на меня будут пялиться. А если нас будет двое, то будет выглядеть как компания. Меньше шансов, что кто-то подсядет и начнет знакомиться. Я ненавижу, когда незнакомые люди пытаются со мной заговорить. — Ага, — Чанбин ухмыльнулся. — То есть я твой защитный буфер от нежелательного общения. — С каждым днем ты все умнее. — Ладно. Я подумаю. Если мне будет совсем скучно, может, и приду. В субботу, говоришь? Во сколько? — В семь вечера. Ресторан называется «Soul & Seoul», это в центре. — Ого, даже название запомнил. Ты явно готовился. — Не опоздай, — буркнул Хёнджин и поспешно вышел из кабинки. Уже в дверях туалета он на секунду задержался и добавил, не оборачиваясь: — И оденься нормально. Не в школьной форме. — Все таки это свидание! — крикнул Чанбин ему вслед. — Заткнись! — донеслось из коридора. Дверь захлопнулась.