От ненависти до... ну, ты понял

Суббота, семь вечера. Ресторан «Soul & Seoul» сверкал теплыми огнями, отражавшимися в мокром после дождя асфальте. Вывеска была стилизована под старую корейскую каллиграфию, но с неоновой подсветкой. Смесь традиций и современности, как и обещало название. Внутри пахло кимчи, жареным беконом и чем-то сладким — то ли рисовыми пирожными, то ли карамелизированным соусом. Играла негромкая музыка. Чанбин пришел на пятнадцать минут раньше. Сделал это намеренно. Во-первых, чтобы успеть подготовиться морально, во-вторых, чтобы занять лучший столик у окна, и в-третьих, чтобы не дай бог не опоздать. Опоздание означало бы, что Хёнджин будет ждать его и это дало бы ему моральное преимущество. Чанбин не собирался давать ему вообще никакого преимущества. Он сел за столик, заказал воду и принялся ждать, нервно постукивая пальцами по столу. На нем была темная рубашка, черные джинсы без дырок (Хёнджин же просил «одеться нормально») и новые кроссовки, которые он все-таки купил, хотя после той ночной поездки на такси бюджет трещал по швам. На запястье кожаный браслет, который он никогда не носил в школу, но сейчас почему-то решил надеть. — Это не свидание, — напомнил он себе вслух, делая глоток воды. — Это совместный прием пищи двух людей, которые друг друга на дух не переносят. Хёнджин явился ровно в семь. Чанбин поднял глаза от стола и забыл, как дышать. Воздух застрял где-то в горле, а рука с бокалом замерла на полпути. Хёнджин был одет не в школьную форму. И далеко не в домашние серые штаны. На нем была черная шелковая рубашка, расстегнутая ровно на две пуговицы. Достаточно, чтобы видеть линию ключиц, но недостаточно, чтобы это выглядело вызывающе. Узкие брюки, подчеркивали длинные ноги. На запястье, тонкая серебряная цепочка, которую Чанбин заметил еще в первый день, но не видел с тех пор. Волосы, уже немного отросшие после той безумной стрижки, были уложены небрежно, но явно продуманно. И, Чанбин прищурился, легкий намек на подводку у глаз. — Прости, опоздал? — спросил Хёнджин, подходя к столику, и по его тону было ясно, что он знает: он не опоздал. Он идеально вовремя и просто хочет услышать подтверждение. — Ты… — Чанбин запнулся, пытаясь подобрать слова, которые не выдадут его с головой. — Ты что, накрасился? — Это просто увлажняющий крем с тональным эффектом, — надменно ответил Хёнджин, садясь напротив. — А у тебя что-то с лицом. — А что с моим лицом? — Оно красное. Ты случайно не заболел? — Тут жарко. — рявкнул Чанбин. — Кондиционер работает. — Значит, это от твоего вида. Это всего лишь ресторан, а не красная дорожка. — А ты, я смотрю, даже рубашку погладить не смог, — усмехнулся Хёнджин, скользнув взглядом по его одежде. — Я гладил… — Значит, у тебя плохой утюг. Или кривые руки. — У меня отличные руки! — возмутился Чанбин и осекся, потому что фраза прозвучала двусмысленно. — В смысле, для глажки! — Отличные, — Хёнджин чуть улыбнулся. — И не для глажки тоже. Чанбин плохо расслышал последнюю фразу, и хотел уже возразить, но подошел официант. Молодой парень с бейджиком «Минхо» и скучающим выражением лица. Он протянул им два меню и застыл с блокнотом. — Что-нибудь выбрали? — Мне «Сеул Сансет», — сказал Хёнджин, не глядя в меню. — Это коктейль? Безалкогольный? — Да, на основе маракуйи и имбиря. — Отлично. Чанбин уставился в меню. Названия блюд были написаны на корейском и английском, и каждое звучало как заклинание. «Фьюжн-кимчи с трюфельным маслом». «Бургер с бульгоги и сыром бри». «Креветки в соусе из юдзу». Что такое юдзу? Почему все такое сложное? — А мне… — он пробежал глазами по строчкам и ткнул пальцем в раздел «Мясо», — …все, что здесь есть. Ну, кроме того, что с сыром бри. Бри — это который с плесенью? Не хочу плесень. — Вы хотите мясное ассорти? — уточнил официант. — Да! Ассорти! Вот это слово я понимаю. — Тебе бы только мясо, — фыркнул Хёнджин, когда официант ушел. — Как пещерному человеку. — А тебе бы только выпендриваться. «Сеул Сансет». Что это вообще такое? — Понятия не имею. Звучит красиво. Решил попробовать. — Ты заказал напиток, не зная, что это?! — Ну да. Так интереснее. Риск — это часть опыта. — Заказывать неизвестно что, не риск, а обычная глупость. — Скажи это тому идиоту, кто заказал «все мясо, что есть, кроме сыра с плесенью». Ах да, это же ты. — Я растущий организм! Мне нужен белок! — Ты перестал расти в девятом классе. — Откуда ты знаешь?! — Твоя мама рассказала. — Что?! — Шутка. У тебя просто такое лицо, будто ты всю жизнь одного роста. Чанбин швырнул в него салфеткой. Хёнджин поймал на лету. Длинные пальцы ловко сомкнулись вокруг бумажного комка. Бесит. Принесли напитки. «Сеул Сансет» оказался ярко-оранжевым, с долькой апельсина на ободке бокала и трубочкой из бамбука. Хёнджин попробовал, и его брови чуть приподнялись. Видимо, вкус оказался неожиданным. — Ну как? — спросил Чанбин. — Риск оправдался? — Имбиря многовато. Но в целом пить можно. Хочешь попробовать? — Ты предлагаешь мне пить из своего бокала? Через твою трубочку? — У трубочки два конца. Можешь пить с другой стороны. — Это все равно твоя трубочка. — Ты боишься микробов? Мы делали вещи похуже, чем пить из одного бокала. Чанбин поперхнулся водой. Хёнджин сказал это так буднично, как будто обсуждал погоду, и теперь смотрел на него невинным взглядом, ожидая ответа. — Ладно, дай сюда, — буркнул Чанбин, выхватывая бокал. Сделал глоток. Поморщился. — Имбиря и правда многовато. Как будто пьешь суши. — Суши не пьют. — рассмеялся вдруг Хёнджин, как будто Чанбин действительно сказал, что-то смешное. Принесли еду. Перед Хёнджином поставили что-то изящное, с креветками и зеленью. Перед Чанбином — огромное блюдо с дымящимся мясом, от которого исходил умопомрачительный запах. — Это выглядит… — начал Хёнджин. — Восхитительно? Аппетитно? Мужественно? — Жирно. Ты планируешь впасть в пищевую кому? — Не завидуй принцесса и ешь свои креветки. Ты вообще наешься такой порцией? — Я не ем много. У меня метаболизм. Несколько минут они ели молча. Чанбин уплетал мясо, Хёнджин аккуратно отрезал кусочки от своих креветок. За окном темнело, зажигались фонари, и ресторан наполнялся вечерними посетителями. — Ты был прав, — вдруг сказал Хёнджин, не поднимая глаз от тарелки. Чанбин перестал жевать. — В чем именно? Я во многом прав. Уточни. — Насчет родителей, — Хёнджин отложил приборы и сделал глоток своего имбирного напитка. — У меня действительно будет брат или сестра. Они сказали вчера. Торжественно так. Я чуть не поседел, пока они выдерживали паузу. Чанбин ждал. Тон Хёнджина был скорее задумчивым, чем злым, как в тот раз, когда он говорил о танцах. И Чанбин чувствовал, что сейчас важно не перебивать, не вставлять шуточку. Просто слушать. — И как ты? — спросил он. — Нормально. — Хёнджин пожал плечами. — Сначала психанул. Ну, ты знаешь какой я. Просто… накопилось. Я привык быть один, понимаешь? Единственный ребенок, центр вселенной, как ты и говорил. А тут вдруг появляется кто-то, кто займет мое место. Или не займет. Я не знаю. Но будет еще один человек, которому нужно внимание. И мои родители будут делить его на двоих. — Это нормально — психовать из-за такого, — сказал Чанбин. — Я бы тоже психанул. — У тебя есть братья или сестры? — Нет. Я тоже единственный. Поэтому и говорю — это нормально. Когда всю жизнь ты один, а потом вдруг появляется кто-то еще… это как если бы тебе сказали, что теперь ты будешь жить с соседом. А ты даже не выбирал этого соседа. И он, возможно, будет орать по ночам. — Младенец будет орать по ночам, — Хёнджин чуть усмехнулся. — Я читал, что они вообще не спят. — Бедная моя принцесса. Не выспишься. Станешь еще более невыносимым. — Но у тебя же как-то получается. — Что именно? Хёнджин фыркнул не ответив, и принялся помешивать трубочкой остатки напитка. — Знаешь, — сказал он, — может, это даже круто. Я подумал: я научу его всему, что умею. А я многое умею. — Например? — Танцы. Английский. Как бесить учителей. Как… — он на секунду замолчал, — …как не быть одному. Этому я его точно научу. У меня большой опыт. Чанбин отложил вилку. Что-то в этих словах задело его. Он вспомнил слова миссис Хван в клинике. И вдруг увидел за всей этой надменностью, за всеми колкостями и высокомерным взглядом — просто парня, который устал. Который каждый раз начинал с нуля. Который научился не подпускать людей близко, потому что близкие люди оставались в других городах и странах. — Бедный ребенок, — сказал он вслух, но мягче, чем обычно. — Вырастет вторым невыносимым Хваном. — Зато у него будет лучший старший брат, — Хёнджин вскинул подбородок. — Так что твои шуточки про «маленького наследника» больше не работают. Они просидели в ресторане еще час. Заказали десерт, выпили еще по напитку (Чанбин благоразумно взял колу), и когда официант Минхо принес счет, они схватились за него одновременно. — Я плачу, — сказал Хёнджин, цепляясь за бумажку. — Еще чего. Я плачу, — Чанбин потянул счет к себе. — Я в долгу за шоколадку. — Какой ты упрямый. Давай пополам. — Давай. Но чаевые оставлю я. — Чаевые оставлю я. У меня больше карманных денег. — Откуда ты знаешь, сколько у меня карманных денег? — Ты приехал на такси среди ночи. Я знаю, сколько стоит такси. Ты на мели. — У меня достаточно денег, чтобы оплатить наш ужин. — Отдай счет. — Не отдам. В итоге Минхо, устав ждать, молча принес второй экземпляр счета и положил перед каждым. Они заплатили ровно пополам, до последней воны, и оба остались недовольны. После ресторана они вышли на улицу. Вечер был прохладным, с реки тянуло влажным ветром, и мокрый асфальт блестел в свете фонарей. Где-то вдалеке шумел город, но здесь, на набережной, было тихо и почти пусто. Только редкие пары гуляли вдоль парапета да бегуны в наушниках пробегали мимо, не замечая ничего вокруг. — Ты куда сейчас? — спросил Чанбин, засовывая руки в карманы. — Домой, наверное. А ты? — Тоже домой. Но могу прогуляться. А то мяса было много. — Я предупреждал. Они неспешно двинулись вдоль набережной. Шли молча, но это молчание было уютным, как старый плед, в который заворачиваешься после долгого дня. Ветер усиливался, и Чанбин заметил, как Хёнджин поежился. Его шелковая рубашка несомненно красивая, но совершенно не приспособленная для осенней погоды. — Замерз? — спросил Чанбин. — Нет. Чанбин вздохнул, стянул с себя джинсовую куртку и, повинуясь какому-то идиотскому импульсу, накинул ее Хёнджину на плечи. Тот замер на полушаге. — Ты что делаешь? — спросил он, и его голос прозвучал выше, чем обычно. — То, что выглядит как забота, но на самом деле эгоизм, — ответил Чанбин, отворачиваясь. — Ты дрожишь, принцесса. Не хватало еще, чтобы ты заболел и пропустил наши… встречи. — Наши встречи — это не то, ради чего стоит волноваться о моем здоровье. — Заткнись и прими куртку. Хёнджин замолчал. Он натянул куртку плотнее, засунул руки в рукава. Они были длинноваты, и манжеты закрывали костяшки пальцев. Куртка была ему великовата в плечах и пахла Чанбином. Хёнджин вдохнул этот запах и ничего не сказал. Они шли дальше. Чанбин в одной рубашке, хотя ветер пробирал до костей, но он скорее умер бы, чем признался, что замерз. Хёнджин в его куртке, выглядел неожиданно трогательно. — Знаешь, — вдруг сказал Хёнджин, глядя куда-то вдаль, — когда я только перевелся, я думал, что опять проучусь год, ни с кем не сойдусь и уеду. Как обычно. У меня был план. — И что пошло не так? — Ты. Ты посмел тронуть мои волосы. И все пошло к черту. Чанбин усмехнулся. — Это был комплимент, между прочим. Я думал, ты оценишь. — Я оценил. Поэтому и побрился. Чтобы ты отстал и больше их не трогал. — А в итоге я все равно трогаю. Регулярно. В разных местах. — Со Чанбин! — Что, принцесса? — улыбнулся Чанбин, складывая руки за спиной, — Я говорю как есть. Или ты уже забыл про наши встречи? — Это не «встречи». Это… — Хёнджин осекся, не находя слова. Они остановились у парапета. Внизу текла река, отражающая огни города. Чанбин облокотился на перила и посмотрел на воду. Хёнджин встал рядом. — Спасибо, — вдруг сказал Хёнджин тихо. — За что? — Чанбин повернул голову. — За сегодня. За ресторан. За то, что приехал тогда ночью. За то, что… слушал. — Ты тоже слушал меня. — Это другое. Ты сам начал рассказывать. Я просто не перебивал. — Ну вот. Значит, мы оба умеем слушать. Удивительно, да? Хёнджин не ответил. Ветер трепал его отросшие волосы, и они падали на глаза, но он не убирал их. Чанбин вдруг поймал себя на том, что хочет взять Хёнджина за руку. Просто так. Без причины. Не потому что это часть вражды или соревнования, а потому что рука Хёнджина, покачивающаяся при ходьбе, была совсем близко. Потому что она была красивая — с длинными пальцами и серебряной цепочкой на запястье. Потому что ему хотелось знать, теплая ли она сейчас Он не взял. Но подумал, что, возможно, когда-нибудь возьмет. — Ладно, — сказал Чанбин, отлепляясь от парапета. — Пошли. Я провожу тебя до дома. — Я не нуждаюсь в провожатых. — А я не нуждаюсь в том, чтобы ты замерз и умер по дороге. Это опять эгоизм. Пошли. Они двинулись обратно по набережной. Улицы становились все более знакомыми. Вот школа, вот парк, где они делили шоколадку, вот поворот к дому Хванов. У калитки они остановились. — Спасибо за куртку, — сказал Хёнджин, стягивая ее с плеч. — Оставь себе. — И как ты домой пойдешь? — Молча, Хёнджин, молча. Хёнджин пробуравил Чанбина взглядом, цепляясь за длинные рукава куртки и наконец отвел взгляд, выдыхая большое облачко пара. — Ладно, спокойной ночи, принцесса. — Угу, пока.