От ненависти до... ну, ты понял

Прошла еще неделя. Их встречи в туалете на третьем этаже продолжались, но стали какими-то другими. Более тише и медленнее. Теперь после финала они не вскакивали сразу, чтобы поправить одежду и разбежаться в разные стороны. Они сидели на старом пледе, прислонившись спинами к стенке кабинки, иногда касаясь плечами. И разговаривали. И упорно продолжали делать вид, что все это чистая физиология и взаимовыгодное сотрудничество. Продолжали обмениваться привычными колкостями. Продолжали говорить «это ничего не меняет» и «мы все еще враги». Но когда Чанбин однажды случайно задел губами шею Хёнджина, просто потянулся за салфеткой, а тот повернулся, и их траектории пересеклись, Хёнджин почему-то не отстранился. Вообще. Только тихо вздохнул и замер. — Прости, — сказал Чанбин, отстраняясь. — Я не специально. — Знаю, — ответил Хёнджин. — Все нормально. И от этого «все нормально» у Чанбина внутри что-то перевернулось. Потому что это было не «уберись от меня», не «ты что творишь», не «это против правил». Притворяться, что между ними ничего не меняется, стало значительно сложнее.

Переломный момент случился в четверг. Школа устроила какой-то дурацкий фестиваль — то ли День урожая, то ли Годовщину основания, то ли просто повод, чтобы ученики не скучали. Администрация решила, что украшать актовый зал должны сами старшеклассники, и класс Чанбина назначили ответственными за подготовку. Видимо, чтобы «воспитывать командный дух». Видимо, никто не предупредил организаторов, что командный дух у двоих из них проявляется исключительно в попытках друг друга убить. Не считая пару часов в неделю. — Почему я должен таскать столы? — ворчал Чанбин, волоча шаткую конструкцию через весь зал. — У меня рост не для этого. Пусть длинные таскают. — Длинные уже таскают стулья, — отозвался Хёнджин, проходя мимо с тремя стульями в руках. — Столы легче. Ты просто слабый. — Я не слабый! У меня хорошая мышечная масса! — На счет массы, согласен. Насчет мышечной — сомневаюсь. — Хочешь проверить? Брось стулья — поборемся. — Мы не на ринге. Успокойся. — Сам успокойся. Мистер Пак, проходивший мимо с рулоном бумажных гирлянд, устало попросил их «просто украшать зал, а не выяснять отношения». Они замолчали, но еще полчаса обменивались взглядами, которые были громче любых слов. В какой-то момент Хёнджин обнаружил, что скотч закончился. Он оглядел зал, где остальные ученики продолжали развешивать украшения, и заметил в углу маленькую дверь, ведущую в подсобку. — Я за скотчем, — бросил он Чонину, который оказался ближе всех, и исчез за дверью. Чанбин заметил это краем глаза. Он стоял на стремянке, приклеивая гирлянду к потолочной балке, и увидел, как Хёнджин скрылся в подсобке. Один. В темном помещении, заставленном коробками. И какая-то сила дернула его следом. Подсобка была крошечной — три на три метра, не больше. Вдоль стен громоздились коробки с канцелярией, старые плакаты, забытые декорации с прошлых фестивалей. Единственная лампочка под потолком давала тусклый, желтоватый свет. Хёнджин стоял у полки, перебирая рулоны скотча с таким видом, будто искал тот самый, идеальный, без которого фестиваль не состоится. Дверь за его спиной открылась и закрылась. Он обернулся. — Ты зачем пришел? — спросил он, и в голосе было больше удивления, чем злости. — За скотчем, — ответил Чанбин, делая шаг вперед. — Я уже взял. Можешь идти. — А я еще нет. — Чанбин скрестил руки на груди и демонстративно прислонился плечом к дверному косяку. — Чего не выходишь, раз скотч взял? Прячешься от фестиваля? Боишься, что тебя заставят танцевать? О, точно, ты же танцор. Не хочешь показывать класс? Хёнджин медленно выпрямился, и рулон в его пальцах замер. — Я не прячусь. И тем более не боюсь танцевать. Просто… — он осекся, подыскивая слово, — …просто здесь тихо. В зале слишком шумно, Чонин орет, Сынмин всех строит, а ты… ты вообще везде. Дай мне пять минут покоя. — Ого, — Чанбин усмехнулся. — Я «вообще везде»? Это комплимент или жалоба? — Это факт, — отрезал Хёнджин, но в его голосе уже не было той ледяной брони, что месяц назад. — Ты как вирус. Проникаешь во все места, где я пытаюсь побыть один. — Ну, значит, это судьба. — Чанбин отлепился от косяка и шагнул в узкий проход между коробками. — Судьба, которая пришла за скотчем. Дай один рулон, и я уйду. — Не дам. Ты его используешь для какой-нибудь глупости. Опять заклеишь мне шкафчик или примотаешь стул к парте. — Это было один раз! — Три раза, не хочешь? Они стояли друг напротив друга в узком проходе, и расстояние между ними было катастрофически маленьким. Чанбин видел, как у Хёнджина на шее бьется жилка. Видел, как тот нервно облизывает губы. — Ладно, — вдруг сказал Хёнджин совершенно спокойным тоном. — Раз ты все равно пришел и не уходишь… Он сделал крошечную паузу, во время которой Чанбин услышал только стук собственного сердца. — Поцелуй меня. Чанбин завис. В буквальном смысле — его тело застыло, как будто кто-то нажал на паузу. Мозг отказывался обрабатывать эту фразу. — Что? — выдавил он. — Ты слышал. — Хёнджин вздернул подбородок, и на его лице появилось то самое надменное выражение, которое Чанбин знал слишком хорошо. Он шагнул вперед, сократив расстояние до минимума, и быстро, почти невесомо, чмокнул Хёнджина в губы. Движение вышло дерганым, неловким, и их губы соприкоснулись ровно на секунду. — Еще, — сказал Хёнджин, как только они разомкнулись. Голос прозвучал все так же спокойно и требовательно. Как будто он заказывал напиток. Как будто это было самое обычное слово в мире. Чанбин сглотнул. Приблизился снова. Теперь уже вплотную, так что их бедра соприкоснулись и оставил на его губах чуть более продолжительный поцелуй. Не глубокий, но дольше первого. Он почувствовал, как Хёнджин чуть подался вперед, совсем незаметно. — Еще, — повторил Хёнджин, и на этот раз его голос дрогнул. — Ты серьезно? — прошептал он в чужие губы. — Я сказал — еще. Чанбин поцеловал его снова. Теперь медленнее. Он чуть наклонил голову вбок, чтобы не столкнуться носами, и провел губами по губам Хёнджина. Уже не чмок, а настоящий поцелуй. Тот, от которого по спине бегут мурашки. — Еще, — выдохнул Хёнджин, и вот теперь его голос окончательно сломался. Из требовательного он стал низким, гортанным, почти стоном. Его веки дрогнули и прикрылись, а пальцы, все еще сжимавшие рулон скотча, разжались. Чанбин почувствовал, как внутри что-то щелкает. Предохранитель, который он держал включенным все эти месяцы. Он запустил руку в отросшие волосы Хёнджина на затылке, сжал их в кулак и впечатал его в стену подсобки. Хёнджин охнул, его спина выгнулась, прижимаясь к холодной стене, а руки метнулись к Чанбину, зарываясь длинными пальцами под его форменную рубашку. Теперь поцелуй был совсем другим. Глубоким, мокрым, голодным. Чанбин прикусил его нижнюю губу, провел по ней языком, и Хёнджин издал сдавленный стон прямо ему в рот. Пальцы на спине Чанбина сжались, царапая кожу через тонкую ткань, и от этого по телу побежали разряды. Чанбин притянул его ближе за затылок, как он представлял себе десятки раз и Хёнджина конкретно размазало по стене. Его колени подогнулись, и он вцепился в плечи Чанбина, чтобы не упасть. Сдержанные, гортанные стоны рвались с его губ и тонули в поцелуе, а Чанбин чувствовал, как его собственное тело отзывается. Кровь прилила к низу живота, джинсы стали тесными, и он прижался бедрами к Хёнджину так, что скрывать что-либо стало бессмысленно. Они целовались, пока воздух не кончился у обоих. Когда легкие наконец потребовали кислорода, они нехотя отстранились, на пару сантиметров. Хёнджин тяжело дышал, его губы припухли и блестели, а глаза в тусклом свете лампочки казались совершенно черными. — Это… — начал он, но осекся, все еще пытаясь выровнять дыхание. — Это было… — Ты сам попросил, — напомнил Чанбин охрипшим голосом. Хёнджин издал короткий смешок и уронил голову на плечо Чанбину. Его пальцы все еще путались в складках рубашки на его спине. — У тебя родители дома? — спросил вдруг Чанбин, и его голос прозвучал ниже обычного. — Нет. — Тогда идем. — Это ничего не меняет, — сказал Хёнджин скорее по привычке, чем всерьез. — Конечно, принцесса, — Чанбин ухмыльнулся и, прежде чем отпустить его, провел большим пальцем по его припухшей нижней губе. — Абсолютно ничего. Они выскользнули из подсобки, стараясь не привлекать внимания. Чонин, увидев их — раскрасневшихся, взлохмаченных, с явно припухшими губами, — открыл рот, но Сынмин вовремя пнул его в лодыжку. Чонин рот закрыл. Чанбин и Хёнджин прошли через зал, не глядя по сторонам, и исчезли за дверями.

***

Дом Хванов встретил их тишиной. Камми была у родителей (миссис Хван брала ее на конференции — «для снятия стресса у коллег»). Хёнджин запер входную дверь, скинул кроссовки и, не включая свет, повел Чанбина в свою комнату. Розовые простыни. Фотография маленького Хёнджина со стрижкой горшок и без передних зубов. Плюшевый единорог, аккуратно посаженный на подушку. Чанбин увидел его и промолчал — впервые не стал подкалывать. Просто сел на край кровати, чувствуя, как сердце бухает где-то в горле. Хёнджин сел рядом. Потом повернулся и, без предупреждения, снова поцеловал его — теперь уже без спешки, без агрессии, но с той же глубиной. Чанбин ответил, запуская пальцы в его волосы, и они медленно, неловко, опрокинулись на кровать. Все происходило странно. Дергано. Неуклюже. Хёнджин попытался расстегнуть рубашку Чанбина, но пальцы запутались в пуговицах. То ли от нервов, то ли от того, что он пытался делать это, не прерывая поцелуя. Чанбин хмыкнул в его губы, отстранился и расстегнул пуговицы сам. — Просто, — сказал он. — Я знаю, что просто. Просто руки не слушаются. — Бывает. Они оба стянули рубашки. Шелковая ткань заскользила по коже, и Чанбин замер, глядя на открывшееся тело. Хёнджин был худым, с выступающими ребрами и узкой талией. Кожа бледная, почти светящаяся в полумраке. На плече — маленькая родинка, еще одна, и Чанбин вдруг понял, что хочет поцеловать каждую. — Что? — спросил Хёнджин, и его голос прозвучал напряженно. — Что-то не так? — Все так, — ответил Чанбин, сглатывая вязкую слюну. — Просто… ты красивый. Я знаю, что ты это знаешь. Но я никогда не говорил вслух. Хёнджин моргнул. Потом его губы дрогнули в слабой улыбке. — Ты тоже ничего, — сказал он. — Раздевайся дальше. — Командуешь? — Да. Привыкай. Джинсы полетели на пол. За ними — носки. Остаться в одном белье оказалось неожиданно стыдно. Не потому что они не видели друг друга раньше, а потому что теперь это было иначе. Не соревнование. Не физиология. Просто двое, которые решили пойти до конца. Хёнджин лег на спину, утягивая Чанбина за собой. Их тела соприкоснулись и оба вздрогнули. Чанбин уперся локтями по обе стороны от его головы, нависая, и на секунду они просто смотрели друг на друга. — Это странно, — прошептал Хёнджин. — Что именно? — Все. Ты. Я. Мы. На моей кровати. Чанбин фыркнул и уткнулся лбом в плечо Хёнджина. Смех немного снял напряжение. Он всегда возникал между ними в самые неподходящие моменты. — Ладно, — сказал он, поднимая голову. — Давай попробуем. Только… если что-то будет не так, ты скажешь. — Ты тоже. — Договорились. Дальше все происходило методом проб и ошибок. Они целовались. Теперь уже не только в губы, но и в шею, в ключицы, в плечи. Чанбин провел языком по родинке на плече Хёнджина, и тот вздрогнул, издав сдавленный звук. Хёнджин, в свою очередь, исследовал его тело руками, трогал плечи, грудь, живот. Его пальцы, длинные и прохладные, оставляли дорожки мурашек везде, где проходили. Когда он коснулся соска Чанбина тот дернулся и зашипел. — Чувствительный? — спросил Хёнджин с ноткой удивления. — Сам ты чувствительный. — Я и не спорю. — Заткнись и поцелуй меня. Они скатились на бок, потом снова на спину, меняя позиции, пытаясь найти удобную. Локти врезались в ребра, колени сталкивались, один раз Хёнджин чуть не упал с кровати, и Чанбин схватил его за запястье в последний момент. Наконец они остались без белья. И это было самым страшным. Чанбин смотрел на Хёнджина — длинного, бледного, с острыми коленями и тонкими запястьями, — и не мог поверить, что это происходит. Что этот невозможный, надменный, язвительный принц лежит перед ним, и его глаза потемнели от желания, и его пальцы сжимают простыню, и он ждет. — Ты уверен? — спросил Чанбин охрипшим голосом. — Да. А ты? — Да. Только… я не совсем знаю, что делать. — Я тоже. — Хёнджин облизал губы. — Но у нас есть интернет и мы смотрели порно. — Порно — это не инструкция. — Тогда будем… импровизировать? Импровизация началась с неловкого трения. Они прижимались друг к другу, кожа к коже, и это было горячо, влажно, душно. Чанбин двинул бедрами, Хёнджин ответил тем же, и они нашли общий ритм. Их члены терлись друг о друга, и от этого простого контакта у обоих перехватывало дыхание. — Подожди, — выдохнул Хёнджин, отстраняясь на секунду. Он потянулся к тумбочке, выдвинул ящик и достал оттуда смазку. — Я… купил. На всякий случай. — Ты купил смазку? Когда? — После того раза у тебя дома. Когда мы смотрели порно. Я подумал, что если когда-нибудь… ну… чтобы было готово. — Ты три месяца хранишь смазку в тумбочке в ожидании, что мы… — Не комментируй! — Хёнджин покраснел так, что видно было даже в полутьме. — Просто бери и сделай хоть что нибудь. Чанбин взял. Открыл тюбик, выдавил на пальцы слишком много, смазка потекла по ладони и они оба уставились на это. — Теперь что? — спросил Чанбин. — Нанеси на… ну… на нас. Обоих. — А если я нанесу неправильно? — Как можно нанести смазку неправильно? — Не знаю! Может, ее надо как-то особенно распределять! Откуда мне знать?! — Просто нанеси! Куда достанешь! Чанбин нанес. Его пальцы, скользкие и холодные от геля, коснулись члена Хёнджина, и тот зашипел. Чанбин замер. — Нормально? — Нормально. Просто холодно. Продолжай. Он нанес смазку на себя, потом еще немного на обоих, и теперь их тела скользили друг о друга с новыми, странными ощущениями. Влажно. Горячо. Тесно. Хёнджин обхватил их обоих одной рукой, длинные пальцы едва сомкнулись, и начал двигать ладонью вверх-вниз. — Ох… — выдохнул Чанбин, роняя голову на плечо Хёнджина. — Тебе нравится? — Да. Очень. А тебе? — Тоже. Не останавливайся только. — Я не останавливаюсь. Это ты двинуться не можешь. Хёнджин фыркнул. Их ритм ускорился. Чанбин поймал губами чужие губы и его рука легла поверх руки Хёнджина, помогая, направляя, сжимая. Хёнджин застонал, совершенно не сдерживаясь, от чего Чанбин непроизвольно качнулся сильнее обычного. — Я… кажется… скоро… — пробормотал Чанбин в самое ухо, опаляя его горячим, прерывистым дыханием. — Блять… — Хёнджин выгнулся дугой, крупно дрожа и с силой сжимая оба члена в своей руке. — Блять, блять, блять… Он вцепился свободной рукой в плечо Чанбина, на котором уже виднелись синяки. Изливаясь в то крошечное пространство между их телами. Чанбин кончил спустя пару секунд, утыкаясь в изгиб шеи Хёнджина, заглушая стон. Несколько секунд (или минут?) они лежали без движения. Тяжело дышали. Приходили в себя. Смазка и сперма смешались, и это было липко, неудобно, но никто не шевелился. — Ты тяжелый, — сказал наконец Хёнджин. Его голос был хриплым, но довольным. — Тут так удобно. — Слезь с меня. — Не могу. Я приклеился. Смазка засохла. — Фу, Чанбин. — Ты сам такую купил. Хёнджин тихо рассмеялся. Чанбин все-таки скатился с него, лег рядом, и теперь они оба смотрели в потолок, на розовые обои и пластиковые звезды, которые, оказывается, светились в темноте. — Красивые звезды, — заметил Чанбин. — Мама наклеила, когда мы переехали. Я хотел убрать, но руки не дошли. — Не убирай. Мне нравится. Они замолчали. В тишине было слышно только их дыхание, постепенно выравнивающееся. Потом Хёнджин сказал: — Это было… хорошо. — Да. Неловко, но хорошо. — Очень неловко. Хёнджин повернул голову и посмотрел на Чанбина. Его лицо было расслабленным, усталым, но в глазах горел теплый огонек — Почему ты не… — он осекся и густо покраснел. — Не… ну, ты понял. По-настоящему. — О чем ты? — Чанбин резко приподнялся на локтях и уставился на него. — Ты понял о чем я. — Хёнджин зажмурился и уткнулся лбом в грудь Чанбина, пряча лицо. — Я про… ну… Когда… ты… Чанбин моргнул. Потом еще раз. А потом до него наконец дошло, о чем идет речь, и он почувствовал, как член, только-только успокоившийся, дернулся и начал активно подавать признаки жизни. — Но ты же… — начал он и запнулся. — Я использовал те презервативы, — вдруг добавил Хёнджин, и его голос стал почти неслышным. — Ну, помнишь? Со вкусом клубники. — Он говорил быстро, не поднимая головы, будто боялся, что если остановится, то уже не сможет продолжить. — Я к ним уже привык. Ну точнее не именно к ним, а к… чувству… внутри. Чанбин открыл рот, но слов не нашлось. Он переваривал информацию. Хёнджин. Сам Хван Хёнджин по собственной инициативе, готовил себя. Для него. Используя те самые презервативы, которые Чанбин когда-то подкинул в насмешку. Сейчас было не смешно. — Принцесса? — выдохнул он наконец. Его голос был хриплым, низким, и в нем смешивались недоверие, нежность и стремительно растущее возбуждение. Ему было сложно вслушиваться в слова Хёнджина — особенно теперь, когда он все еще что-то уязвимо шептал ему в грудь, а длинные пальцы нервно теребили простыню. Член Чанбина стоял по стойке смирно, прижимаясь к бедру Хёнджина, и тот не мог этого не чувствовать. — Погоди, — Чанбин осторожно взял его лицо в ладони и заставил поднять голову. Их глаза встретились. — Ты хочешь сказать, что… ты все это время был готов? — Я боялся! — признался Хёнджин, его глаза блестели. — Я боялся, что ты передумаешь. Что тебе все это было несерьезно. Что я тебе нужен просто как трофей. А я… я не хотел быть очередным трофеем, который выбросят после победы. — Идиот, — выдохнул Чанбин и прижался лбом к его лбу. Хёнджин смотрел на него секунду, а потом вдруг подался вперед и поцеловал его отчаянно, жадно, как в первый раз в подсобке. Чанбин ответил мгновенно, и через секунду они снова оказались в горизонтальном положении. — Ты уверен? — спросил Чанбин, отрываясь от его губ и заглядывая в глаза. — Мы не обязаны. Если ты не готов, мы можем подождать. Я подожду. — Я достаточно ждал, — ответил Хёнджин, и в его голосе впервые не было ни капли надменности. — Не хочу ждать больше. Чанбин кивнул. Потянулся к тумбочке, выдвинул ящик и достал полоску презервативов. — Как хочешь? — спросил Чанбин, разрывая упаковку. — Медленно. И… говори со мной. Если замолчишь, я начну нервничать. — Тогда тебе придется слушать мой голос все время. Ты уверен, что выдержишь? Я могу говорить о чем угодно. Например, о том, как ты бесил меня на физкультуре. — Заткнись и делай уже что-нибудь, — пробормотал Хёнджин, но в уголках его губ пряталась улыбка. Чанбин улыбнулся в ответ, наклонился и поцеловал его — теперь уже нежно, успокаивающе, одновременно добавляя смазки на пальцы. Хёнджин вздрогнул при первом прикосновении, но тут же заставил себя расслабиться, выдыхая в рот Чанбину. Чанбин двигался медленно, почти мучительно, и все это время продолжал тихо, успокаивающе говорить, о том, какой Хёнджин дурак, что стер его плейлисты, о том, какая у него родинка за ухом, о том, что он лучший враг, которого можно пожелать. Хёнджин то фыркал, то сдавленно смеялся, то вдруг замолкал, прикусывая губу и жмурясь. Когда Чанбин наконец вошел, медленно, осторожно, давая время привыкнуть, Хёнджин издал долгий низкий стон и вцепился пальцами в его плечи. Но это было только начало. Хёнджин, как выяснилось, совершенно не умел быть тихим. И, кажется, даже не пытался. — Боже… да-а-а… — выдохнул он, стоило Чанбину двинуться глубже, и этот выдох перешел в гортанный стон, вибрирующий где-то в груди. Его голова запрокинулась, шея выгнулась, открывая длинную бледную линию, и Чанбин немедленно припал к ней губами, чувствуя, как под ними бьется пульс. — Тише, принцесса… — прошептал Чанбин, хотя собственный голос дрожал. — Весь город разбудишь. — Плевать… ах! — Хёнджин дернул бедрами навстречу, и с его губ сорвался уже звонкий, отчаянный вскрик, полный такого голода, что у Чанбина потемнело в глазах. — Еще… пожалуйста, еще… Дальше они двигались вместе. Сначала неловко, приноравливаясь, сталкиваясь коленями и чуть не съезжая с кровати. Потом находя общий ритм. Тот самый ритм, который они оттачивали месяцами: в туалете, в подсобке, в разговорах и ссорах. Теперь он звучал по-новому — глубоко, влажно, горячо. И Хёнджин звучал. Он стонал на каждое движение, низко, утробно, когда Чанбин входил особенно глубоко, и высоко, срываясь почти на хныканье, когда ритм становился быстрее. Его пальцы скользили по спине Чанбина, то впиваясь ногтями, то гладя, то сжимая до синяков. Он шептал что-то бессвязное. Обрывки ругательств вперемешку с мольбами, перемежая их сбивчивым «да-да-да» и протяжным «Чанбин… черт… Бинни…». — Ты… такой… громкий, — выдохнул Чанбин, но в его голосе было только восхищение. Он жадно ловил каждый звук губами, прижимаясь к шее, плечам, ключицам, и чувствовал, как Хёнджин дрожит под ним всем телом. — Заткнись… ах!.. и… двигайся… — Хёнджин всхлипнул, когда угол изменился, и его глаза распахнулись. Темные, затуманенные, с расширенными зрачками, в которых Чанбин видел собственное отражение. — Вот так… вот так, да… не смей останавливаться… Он грязно ругался, отрывисто, на смеси корейского и английского, и голос срывался то на шепот, то на крик. Когда Чанбин взял его в руку, двигая в такт толчкам, Хёнджин закричал, запрокинув голову и выгнувшись дугой, и этот крик перешел в серию коротких, судорожных всхлипов, пока его тело содрогалось в оргазме. — Чанбин… Чанбин… — повторял он, как заклинание, уже без голоса, одними губами, пока Чанбин делал последние рваные толчки и рухнул на него сверху. Они кончили почти одновременно, с разницей в пару секунд. Хёнджин все еще подрагивал, его дыхание было громким и неровным, а из груди вырывались тихие, затихающие стоны, как будто его тело не хотело отпускать удовольствие. Чанбин рухнул на него всем своим весом, и Хёнджин крякнул, обхватывая его руками и ногами и прижал к себе так крепко, будто боялся, что тот исчезнет. — Ты… вообще когда-нибудь… затыкаешься? — прохрипел Чанбин ему в шею, все еще пытаясь отдышаться. Хёнджин тихо рассмеялся. Его голос сел, и смех получился похожим на довольное мурлыканье. — Только что… ты не жаловался. — Я и сейчас не жалуюсь. Просто… обычно ты более тихий. — Иди к черту. — Только если вместе с тобой Они лежали под пластиковыми звездами, пахнущие клубникой и друг другом, и никто не хотел двигаться. Хёнджин все еще тихо, почти неслышно постанывал сквозь дрему, просто потому, что тело помнило и не хотело отпускать. Мир наконец встал на свои места.