Отрави меня своей похотью

Нанами Кенто Ты думала, он будет сдержан. Ты ошибалась. Нанами раздевал тебя так, как делал всё в жизни, — методично, основательно, не пропуская ни одной пуговицы. Его пальцы — те самые, что держали рукоять затупленного меча, — касались твоей кожи с почти религиозным трепетом, а в кариех глазах плескалось такое голодное обожание, что ты забыла, как дышать. Он не торопился. Он ждал этого слишком долго — тебя, именно тебя, — и теперь смаковал каждый сантиметр. Когда он наконец вошёл, то замер на секунду, прижавшись лбом к твоему лбу, и прошептал: «Ты даже не представляешь, сколько раз я представлял это в командировках. Как же я люблю свою нежную». А потом начал двигаться — размеренно, глубоко, так, что ты чувствовала его всего, каждой клеткой. После, когда вы лежали в скомканных простынях, он провёл ладонью по твоему позвоночнику и сказал: «Я больше не работаю сверхурочно». И это было лучшее признание в любви, которое ты когда-либо слышала. Годжо Сатору Он смеялся. Всё время, пока раздевал тебя, пока целовал твою шею, пока его пальцы скользили по твоим бёдрам, Годжо Сатору улыбался своей невыносимой улыбкой, и ты не могла понять — он нервничает или просто не может быть серьёзным. А потом ты поняла: он счастлив. Просто счастлив. Настолько, что его обычная маска — та самая, за которой он прятался ото всех, — треснула, и оттуда выглянул настоящий Сатору. Тот, который шептал твоё имя с придыханием, когда входил в тебя. Тот, который на секунду замер, прикрыв глаза, и ты увидела, как дрожат его ресницы. Тот, который двигался в тебе не как сильнейший маг современности, а как мужчина, который наконец получил то, чего хотел больше всего. Он кончил, уткнувшись носом в твою шею, а потом поднял голову, сверкнул глазами и выдал: «Ну что, повторим? Я всё равно не сплю по ночам. Эй! Не отворачивайся!» Фушигуро Тоджи Он не был нежным. Ты знала это с самого начала. Тоджи — это шрамы на коже, мозоли на ладонях и взгляд, от которого у тебя всегда подкашивались колени. Когда он впервые прижал тебя к стене, ты думала, что это будет быстро, грубо, по-звериному. И это было так. Но было и другое: его ладонь, которая вдруг замерла на твоей щеке, давая тебе секунду передумать. Его голос — низкий, хриплый: «Скажи, если я сделаю больно. Я остановлюсь». Ты не сказала. И он не остановился. Его темп был жёстким, глубоким, выбивающим из лёгких весь воздух, но где-то между толчками его губы коснулись твоего виска — почти невесомо, почти случайно. Ты кончила, вцепившись ногтями в его плечи, а он — следом, с глухим рыком, который ты никогда не забудешь. После он лежал рядом, глядя в потолок, и молчал. А потом вдруг накрыл твою ладонь своей — просто так, без слов. И это было больше, чем все его слова. Гето Сугуру Он вёл себя так, будто у него было всё время мира. Даже когда ты уже дрожала под ним, Гето не спешил — его длинные пальцы скользили по твоему телу с ленивой, обманчиво нежной грацией, а тёмные глаза следили за каждым твоим вздохом. Он целовал тебя, как пробовал редкое блюдо: медленно, смакуя, отстраняясь, чтобы посмотреть на твоё лицо. Его голос — глубокий, обволакивающий — шептал тебе на ухо что-то, от чего ты краснела до самой груди. Когда он вошёл, ты застонала, и он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой когда-то падали храмы. «Красивая», — сказал он, и это прозвучало почти как молитва. Его движения были тягучими, осознанными, словно он не просто брал тебя, а поклонялся тебе — извращённо, по-своему, но поклонялся. Ты кончила с его именем на губах, а он — следом, и когда его лоб упал на твоё плечо, ты услышала тихое: «Я не заслужил тебя. Но я эгоист». Итадори Юджи Он ужасно нервничал, и это было самым милым, что ты когда-либо видела. Итадори — тот самый парень, который голыми руками разрывал проклятия, — дрожал, расстёгивая твою блузку, и бормотал: «Я не сделал тебе больно? А так нормально? А если...» Ты заставила его замолчать поцелуем. И тогда он расслабился — наконец-то, — и его природная энергия хлынула наружу. Его руки сжимали твои бёдра, но не грубо — скорее восторженно, будто он всё ещё не верил, что ты здесь, с ним. Его движения были быстрыми, чуть сбивчивыми — он не умел сдерживаться, да ты и не просила. Когда ты кончила, он смотрел на тебя с таким благоговением, что у тебя защипало в глазах. «Это было... охренеть... то есть, прости... великолепно», — выдохнул он, и ты рассмеялась. А потом он обнял тебя, как плюшевого медведя — крепко, тепло, всем телом, — и заснул первым. Чосо Он не знал, что делать. В буквальном смысле. Чосо — полупроклятие, полудемон, существо, которое старше некоторых городов, — стоял перед тобой и смотрел растерянно, как мальчишка. «Я никогда... с человеком... я не знаю правил», — пробормотал он, и его фиолетовые глаза метались по твоему лицу. Ты взяла его за руку — холодную, с острыми ногтями — и прижала к своей груди. Дальше он учился. Жадно, быстро, как учился всему, что касалось тебя. Его прикосновения становились увереннее с каждой секундой: сначала робкие поглаживания, затем — требовательные сжатия, затем — рот на твоей шее, и ты застонала от неожиданной силы его желания. Когда он вошёл, то замер и посмотрел на тебя так, будто ты была единственным тёплым существом во вселенной. «Ты... горячая. Внутри», — выдохнул он, и это прозвучало как величайшее открытие. Его темп был неровным, но искренним, и когда ты кончила, он зарычал низко, гортанно, изливаясь следом. А после он прижался щекой к твоему животу и прошептал: «Я запомню это навсегда. Даже если ты уйдёшь». Фушигуро Мегуми Он был тихим. Таким тихим, что ты слышала только его дыхание — рваное, сбитое, — и стук собственного сердца. Мегуми не говорил ни слова, пока раздевал тебя, но его глаза — тёмные, глубокие, всегда немного грустные — говорили за него. В них плескалось столько всего: страх сделать больно, недоверие к тому, что ты вообще здесь, с ним, и голод. Голод, от которого у тебя перехватывало дыхание. Его пальцы, обычно сжатые в теневые печати, касались твоей кожи с осторожностью, которая почти сводила с ума — хотелось крикнуть: «Я не сломаюсь, Мегуми, я хочу тебя». И когда он наконец вошёл, медленно, давая тебе привыкнуть, его лоб прижался к твоему лбу, и ты услышала шёпот: «Ты... Это тяжело, но как же я влюблен в это». Его темп был сдержанным, почти мучительным в своей нежности, но под конец он сорвался — толчки стали глубже, резче, и ты кончила, чувствуя, как его тело дрожит над тобой. После он не отпускал тебя всю ночь — просто держал в объятиях, уткнувшись носом в твои волосы, и ты впервые видела, как он спит без кошмаров. Рёмэн Сукуна Ты знала, на что шла. Знала, что Король Проклятий не будет нежным. Знала, что его руки — с острыми ногтями и чёрными метками — могут не только ласкать. И всё равно пришла. Сукуна не спрашивал разрешения. Он взял тебя так, как брал всё в этой жизни, — жёстко, властно, с ухмылкой на губах. Его рот прошёлся по твоей шее, оставляя укусы — не игривые, а настоящие, и ты вскрикивала от смеси боли и удовольствия. «Ты пришла ко мне сама, — прорычал он тебе в ухо. — Теперь терпи». И ты терпела. Его темп был звериным, глубоким, выбивающим из лёгких воздух и мысли. Но странное дело: когда ты кончила — с криком, который он вырвал из тебя, — его ладонь вдруг легла на твой затылок и прижала к его груди. Никаких слов. Никакой нежности. Просто жест. Но для Сукуны это было больше, чем признание. После он даже не пытался притворяться, что спит. Просто лежал и смотрел на тебя, и в его алых глазах плескалось что-то, похожее на собственничество. «Ты моя, — сказал он. — Пока я не решу иначе, а поверь... Я не решу еще очень-очень долго, как бы жалко я сейчас не выглядел». Ты улыбнулась. Он не решит. Ты знала. Инумаки Тоге С ним всё было по-другому. Инумаки не мог говорить — точнее, не мог говорить ничего, кроме слов силы, чтобы не навредить. Поэтому его любовь была тихой, но оглушительной. Он объяснялся жестами, прикосновениями, взглядами своих удивительных глаз — и этого было достаточно. Когда он впервые притянул тебя к себе, ты почувствовала, как дрожат его пальцы. Он целовал тебя так, будто ты была священным текстом, который он наконец получил разрешение прочесть. Его губы прошлись по твоим ключицам, животу, бёдрам, и ты стонала, не в силах сдерживаться. Когда он вошёл, то двигался медленно, всматриваясь в твоё лицо — проверяя, не больно ли, не страшно ли. Ты кивнула: всё хорошо. Его темп был мягким, но постепенно нарастал, и к концу он уже вжимался в тебя с отчаянной силой, зажмурив глаза. После он написал в заметках на телефоне: «Ты — лучшее, что я не могу сказать вслух, прости за это». Оккоцу Юта Юта боялся. Не тебя — себя. Своей силы, своей тьмы, Рики, которая всегда была где-то рядом. Ты видела это в его глазах, когда он впервые оказался с тобой наедине в спальне: страх, что он может навредить. И тебе пришлось самой взять его лицо в ладони и прошептать: «Я тебе доверяю. Ты не сделаешь мне больно». И тогда он сломался. В хорошем смысле. Его поцелуи были мокрыми от слёз, его руки — дрожащими, но жадными. Он раздевал тебя так, будто ты была единственным светом в его бесконечной тьме. Когда он вошёл, то замер и выдохнул: «Тебе нравится, скажи же мне..?» И ты ответила: «Да». Его движения были неровными, но искренними — он учился любить тебя телом так же, как научился любить душой. Ты кончила, прошептав его имя, а он — следом, и в этот момент ты почувствовала, как его тело расслабилось впервые за долгое время. После он обнимал тебя так крепко, будто боялся, что ты исчезнешь, и бормотал: «Спасибо. Спасибо. Я люблю тебя». Хигурума Хироми Он был таким же, как в зале суда: собранным, резким, но с той усталой нежностью, которую ты разглядела в нём давно. Хигурума не говорил красивых слов — он вообще мало говорил. Но когда его руки начали расстёгивать твою блузку, ты заметила, как подрагивают его пальцы. Адвокат, который размазывал прокуроров в суде, нервничал, как мальчишка, перед женщиной, которую любил. Он вошёл в тебя медленно, с той же методичностью, с какой изучал материалы дела. Его глаза — уставшие, покрасневшие от бессонных ночей — не отрывались от твоего лица. «Я хочу видеть тебя, — прошептал он. — Всю. Каждую эмоцию». Его темп был размеренным, глубоким, и каждый толчок сопровождался его дыханием у твоего уха. Когда ты кончила, он закрыл глаза и позволил себе сорваться — резко, мощно, с твоим именем на губах. После он не спал. Просто лежал, поглаживая твои волосы, и ты слышала, как он тихо сказал: «Я выигрывал дела. Но тебя я не заслужил».