1993-й год

Прошёл день. Один. Тот самый день, когда опиаты в крови должны были упасть ниже критической отметки. Рэндзиро Такэда не спал. Он сидел в своём кабинете на втором этаже, пил виски с зелёным чаем — мерзкую смесь, которую придумал ещё его отец, чтобы не засыпать по три ночи подряд — и смотрел на экраны мониторов. Камеры в комнате с клеткой он не отключил. Отключил только микрофоны. Картинка шла чёрно-белая, зернистая, как трансляция с Луны. Первые шесть часов парень не двигался. Лежал в позе эмбриона, и только иногда, раз в час, его тело вздрагивало — мелкая дрожь, похожая на судорогу. Фельдшер Миура, которую Такэда всё же оставил в доме «на всякий случай», объяснила: «Организм борется с отравой. Он выводит опиаты с ужасающей скоростью. Нормальному человеку потребовалось бы трое суток. У него — двадцать часов». На двенадцатом часу парень открыл глаза. Рэндзиро увидел это по монитору. Тело будто пружина распрямилось — резко, без предупреждения. Голова поднялась. Длинные волосы разметались по лицу, но сквозь них горели два глаза. Уже не мутных. Совсем нет. Теперь они были ясными, сухими, и в них не было ничего человеческого. Только расчёт. Только холодное, животное наблюдение. Парень оглядел клетку. Прутья. Замок. Потолок. Углы. Время — три секунды. Потом поднялся на ноги. Без рук. Без опоры. Мышцы спины перекатились под белой кожей, как змеи. Он был страшно худ, но в этой худобе чувствовалась сталь. Проволока. Сжатая пружина, которая ждёт только одного: чтобы курок пистолета оказалось в зоне досягаемости. Рэндзиро смотрел, не моргая. И улыбался. — Зверь, — сказал он пустому кабинету. — Настоящий зверь. Он знал, зачем пошёл на тот аукцион. Стыдно? Нет. В его мире стыд умирает быстрее, чем враги. Он хотел купить себе игрушку. Живую. Для тех ночей, когда дорогие проститутки из клуба «Красный лотос» уже не возбуждают, а убийства — не насыщают. Он хотел тело. Молодое. Покорное. Которое можно сломать, выкрасить, выдрессировать — и выбросить, когда надоест. Он не брезговал мужчинами. Никогда. В свои тридцать два он перепробовал всё: женщин, мальчиков, трансвеститов в районе Синдзюку, пару раз — монахинь из закрытого монастыря под Нагой (это была отдельная история, с кровью и иконами). Красота не имеет пола. А у этого парня — у этого зверя — была красота хирургическая, стерильная, опасная. Длинные тёмные волосы, которые хотелось намотать на кулак. Белая кожа, на которой так ярко проступают следы укусов. Глаза-бездна, в которых можно утонуть быстрее, чем в иене подо льдом. Но главное — опасность. Чёрт возьми, именно это искал Рэндзиро Такэда последние пять лет. Не покорность. Не унижение. А риск. Игрушку, которая может в любой момент вцепиться зубами в горло. Пусть он не сможет сломать его силой. Тем интереснее. Такэда нажал на интерком: — Кэндо. Открой комнату с клеткой. Я спускаюсь. — Оябун... — голос Кэндо дрогнул. — Фельдшер сказала, он в сознании. Мы не знаем, на что он способен. — Поэтому я и иду один. Он отключил связь. Дверь в комнату отворилась со щелчком магнитного замка. Рэндзиро вошёл без оружия — не из храбрости, а из уважения. Зверь заслуживал встретить охотника на равных. Свет в комнате горел всё тот же — дневной, белый, больничный. Запах изменился. Вместо ацетона и гнили теперь пахло железом, потом и чем-то ещё — терпким, животным, как от волка в тесной клетке. Парень стоял. Прислонившись спиной к дальней стенке клетки. Ноги на ширине плеч. Руки свободно висят. Голова чуть наклонена, волосы падают на лицо, но глаза — эти два чёрных льда — смотрят прямо на дверь. На Такэду. Он ждал. Рэндзиро подошёл к клетке. Вплотную. Отделяла только решётка — десять сантиметров стали и воздуха. Он мог видеть каждый дюйм тела. Прозрачная рубашка, длиной до колен, мало что могла скрыть. Рельеф мышц на груди и животе, твёрдый, как дорожное покрытие. Длинные руки с тонкими запястьями — но какой страшной силой били эти руки, можно было только догадываться. Рэндзиро сел. Прямо на бетонный пол, скрестив ноги. Дорогой костюм «Джорджио Армани» коснулся пыли. Ему было плевать. — Привет, — сказал он. Парень молчал. Только чуть повернул голову, отслеживая движение. Взгляд не отводил. В нём не было ненависти. Не было страха. Не было даже интереса. Просто чистое, незамутнённое внимание хищника, который уже просчитал траекторию прыжка, угол атаки, уязвимые места охранника — но пока не понимает, зачем этот человек пришёл. — Ты не кидаешься на решётку, — заметил Такэда. — Странно. Мне сказали, ты особо опасен. А ты стоишь и смотришь как... как пёс, который ждёт команды. Ни слова в ответ. Ни мышечного движения. — Ты меня слышишь? Кивни, если да. Тишина. Такая полная, что слышно было, как в трубах отопления булькает вода. Рэндзиро вздохнул. Достал пачку «Mild Seven», прикурил. Сигаретный дым поплыл к решётке. Парень втянул носом воздух — едва заметно, но Такэда заметил. Ноздри дрогнули. — Курить хочешь? Молчание. Рэндзиро протянул сигарету сквозь прутья. Парень не двинулся. Тогда Такэда просто затянулся сам. — Я не буду тебя пытать, — сказал он через минуту. — И насиловать — тоже. Не сегодня. Мне нужно, чтобы ты понял: ты мой. Я заплатил за тебя три миллиона иен. Это больше, чем я платил за свой первый бронированный «Лексус». Но мне не нужна кукла, которая сломается через неделю. Мне нужен... — он поискал слово, — ...попутчик. Парень моргнул. Первый раз за всё время. Веко прошло медленно, как лезвие гильотины. — Ты можешь говорить? — спросил Такэда. — Или голосовые связки тоже повредили в лаборатории? Снова ничего. Но что-то изменилось. В позе. В том, как пальцы парня чуть сжались — не в кулак, а так, едва заметно, словно он пробовал на ощупь собственную силу. Рэндзиро затушил сигарету об пол. Поднялся. Сел на корточки перед клеткой, так что его лицо оказалось на уровне лица парня. — Ладно. Будем играть в молчанку. Тогда ответь хотя бы на один вопрос. — Он посмотрел прямо в эти чёрные льды. — Что ты хочешь съесть? И здесь это случилось. На одну десятую секунды в глазах парня мелькнуло нечто. Не эмоция — нет, скорее рефлекс. Удивление. Чистое, искреннее удивление, как у ребёнка, которому вместо удара протянули конфету. Зрачки чуть расширились. Губы дрогнули. А потом — пустота вернулась. Ещё более глухая, чем раньше. Стена. Бетон. Парень отвернулся. Медленно, плавно, как танк разворачивает башню. Сел в углу клетки, подтянув колени к груди, и уставился в стену. Спиной к Такэде. Рэндзиро выпрямился. Отряхнул колени. Чувствовал, как внутри нарастает странное волнение — не похожее на страх или похоть. Охота. Настоящая охота, от которой сосёт под ложечкой и пересыхает во рту. Он достал телефон. Набрал номер кухни. — Слушайте приказание. С моего стола. Не объедки. Не то, чем кормят охрану. — Он говорил чётко, громко, чтобы парень в клетке слышал каждое слово. — Говядина. Филе-миньон. Средней прожарки. К нему — запечённые овощи. Брокколи. Цветную капусту. Рис. Не тот, которым затыкают живот, а хороший, короткозернистый. И мисо-суп с тофу. Пауза. — И десерт. Фрукты. Манго. Очистить, нарезать кубиками. Всё принести сюда. На подносе. Он повесил трубку. Повернулся к клетке. — Я приказал накормить тебя. Не для того, чтобы ты растолстел, хотя массу набрать тебе было бы полезно. Для того, чтобы у тебя были силы. — Голос его понизился до шёпота. — Потому что я хочу увидеть, на что ты способен. Когда выберешься из этой клетки. Парень не обернулся. Но его спина чуть-чуть расслабилась. Плечи опустились на миллиметр. И Рэндзиро поклялся, что услышал... вздох. Не стон. Не рык. А тихий, почти неслышный выдох человека, который только что понял: его не будут морить голодом. Может, это была ловушка. Может, завтра этот зверь перегрызёт горло кому-нибудь из прислуги. Но сегодня, впервые за много лет, Рэндзиро Такэда ждал ужина с таким же нетерпением, с каким голодный пёс ждёт кость. В комнату вошли двое с подносом. Золотая посуда. Белая скатерть. Запах мяса и кунжутного масла. — Поставьте у клетки. Откройте дверцу. И выйдите, — приказал Такэда. — Но оябун! Если он... — Я сказал. Лязгнул замок. Железная дверца распахнулась. Парень не двинулся. Такэда сам задвинул поднос внутрь, на середину клетки. Отошёл на три шага. — Ешь. Или не ешь. Твой выбор. Он сел на пол, прислонившись к стене, достал новую сигарету. Закурил. И стал ждать. Долго. Очень долго. Минуты текли, как патока. Парень сидел в углу и не поворачивался. Такэда уже почти решил, что ошибся — что зверь слишком сломан, чтобы даже потянуться к еде. Но потом пальцы парня дрогнули. Один палец. Второй. Ладонь медленно, неуклюже — как у выздоравливающего после комы — скользнула по железному полу. Коснулась края подноса. Парень повернул голову. Длинные волосы упали на лицо, но Такэда увидел уголок рта. Сухие губы. Язык, облизывающий их — быстрый, нервный жест. Он взял кусок мяса. Пальцами. Просто оторвал от филе и отправил в рот. И зажмурился. Не потому, что ему было больно. Потому что вкусно. Потому что организм, отравленный синтетическим дерьмом, годами не знавший нормальной еды, вдруг взорвался каскадом вкусовых рецепторов. Такэда видел, как задрожали его плечи. Как напряглась шея. Парень ел. Сначала медленно. Потом быстрее. Жадно, но не грязно — каждый кусок тщательно пережёвывал, будто боялся подавиться. Рэндзиро смотрел. Не отрываясь. И в какой-то момент понял: он хочет этого парня. Не как игрушку. Не как куклу. А как равного. Как буйную, дикую, смертельную игру, от которой ломаются жизни и трещат реальности. До его дома доносился отдалённый шум Осаки — сирены, гудки, крики ночной жизни. Девяносто третий год продолжал своё грязное вращение. А в подвале, освещённом больничным светом, зверь впервые за долгое время утолял голод. И охотник улыбался. Он смотрел, как парень ест. Это зрелище завораживало больше, чем любая казнь, которую Такэда устраивал своими руками. Животное в клетке — нет, зверь — пожирало говядину с золотого блюда, не поднимая глаз. Каждый кусок исчезал в остром оскале, проваливался в глотку, обтянутую тонкой кожей, которая ходила ходуном при каждом глотке. Челюсти работали с механической точностью. Ни наслаждения. Ни благодарности. Только глухой, инстинктивный жор организма, который не знал, когда получит следующий приём пищи. Пальцы парня были длинными и грязными, с обломанными ногтями. Он не пользовался вилкой — её не положили, и это было предусмотрительно. Такэда хотел проверить: осталось ли в нём что-то от человека. Ответ пришёл быстро. Парень доел мясо. Овощи. Рис выгреб горстью, поднося ладонь ко рту, как костяное корыто. Мисо-суп выхлебал прямо из миски, запрокинув голову — длинные волосы упали на спину, обнажив позвонки, выпирающие, как чётки. Манго он жевал медленнее, впервые проявив что-то похожее на удовольствие: глаза прищурились, скулы двинулись в ритмичном жевании. Когда блюдо опустело, парень замер. Посмотрел на свои пальцы — перепачканные в соусе, в жире, в рисовых зёрнах. И равнодушно вытер их о рубашку. О грязную, пропахшую мочой и потом рубашку, которую не меняли уже бог знает сколько дней. — Хорошо, — сказал Такэда. Он поднялся и подошел к клетке. Голос звучал ровно, хотя внутри колотилось что-то первобытное. — Ты поел. Теперь я распоряжусь, чтобы тебя помыли. Горячая вода. Мыло. Новая одежда. Он сделал паузу. Посмотрел в спину парня — туда, где на загривке, под слипшимися волосами, угадывалась странная татуировка. Размером с монету. Знак, которого Такэда ещё не понимал. — А потом мы сядем, и ты заговоришь. Я хочу услышать твой голос. Хочу знать, кто ты. Откуда. Что с тобой сделали. Молчание. Парень сидел неподвижно, как статуя Будды в позе отречения. — А если нет... — Такэда позволил голосу стать ниже, почти мурлыкающим. Многозначительная пауза. Он не договорил. Не потому, что не придумал угрозу. А потому, что хотел, чтобы парень сам дорисовал картину. И это сработало. Плечи парня напряглись. Сначала едва заметно — просто стальные канаты мышц вздулись под белой кожей. Потом резко, судорожно. Как будто тело вспомнило все уколы, все цепи, все пытки, которые следовали за молчанием. Парень медленно повернул голову. Волосы упали с лица, и Такэда наконец увидел его целиком. Высокие скулы. Прямой нос с лёгкой горбинкой. Губы — тонкие, бледные, искусанные в кровь. И глаза. Чёрные, без единого проблеска цвета там, где должна быть радужка. Зрачки расширились до предела, поглотив почти всё. В них не было страха. Только ярость. Чистая, неразбавленная, выплавленная в тигле генетических экспериментов и боли. Они смотрели друг на друга три секунды. Четыре. Пять. А потом парень двинулся. Такэда не успел моргнуть. Одно мгновение зверь сидел в углу — в следующее он уже был в воздухе, перелетев расстояние в три метра, как тигр через ров. Тело сложилось в атакующую дугу, руки вытянулись вперёд, пальцы скрючились в когти. Ни крика. Ни рыка. Только звук рвущегося воздуха и лязг цепи, которая так и не была надета. У Рэндзиро сработало то, что он называл «рефлексом отца». Тело двинулось быстрее мозга. Правая рука нырнула во внутренний карман пиджака, пальцы нашарили холодный цилиндр шприца-тюбика — тот самый, который он приготовил перед входом. Двадцать кубов фентанила. Смертельная доза для трёх здоровых мужиков. Парень врезался в него, как пушечное ядро. Такэда покатился назад, ударился спиной о стену, но шприц не выронил. Он чувствовал, как пальцы смыкаются на его горле. Железные. Тонкие, но с силой гидравлического пресса. Хрящи захрустели. В глазах потемнело. Но он уже втыкал иглу. Куда придётся — в плечо, в шею, не важно. Поршень вошёл до упора. Парень дёрнулся. Судорога прошла по его телу, выгнув спину дугой. Но пальцы не разжались. Наоборот — сжались ещё сильнее. Рэндзиро слышал, как скрипят собственные позвонки. Воздух превратился в иголки. Вкус крови — своей, из прокушенной губы — заполнил рот. Он не сопротивлялся. Не хрипел. Не звал на помощь. Он смотрел. Прямо в глаза зверя, нависшего над ним. Бездны, которая сейчас пыталась выдавить из него жизнь. Чистые глаза Такэды — карие, с золотыми искрами, как янтарь — не выражали ничего, кроме интереса. Исследовательского. Хищного. Жадного. — Ну же, — прошептал он сдавленным горлом. — Давай. Убей меня. Посмотрим, что будет дальше. Парень замер. На его лице мелькнуло замешательство. Впервые. Не страх жертвы — а удивление хищника, который вцепился в добычу, а добыча... улыбается. В чёрных глазах зверя плеснулось что-то чужеродное. Вопрос. Непонимание. Пальцы чуть ослабли. И тут фентанил ударил. Парня повело — сначала плечи обмякли, потом руки, потом голова упала на грудь. Он сполз с Такэды, как тряпичная кукла, и рухнул рядом, прямо на бетонный пол. Но не потерял сознание. Глаза остались открытыми — мутнеющими, затягивающимися ватой, но всё ещё смотрящими. Лёгкие Рэндзиро со свистом втянули воздух. Горло саднило. Он знал, что завтра на шее расцветут синяки в форме пальцев. Знаменитые синяки. Он будет носить их как медаль. Он повернул голову. Парень лежал на боку, поджав колени, и смотрел на него. В мутных глазах бушевала буря — ураган пойманного, растоптанного, но не сломленного зверя. Того, кто никогда не знал свободы, но однажды попробовал её вкус — может, в детстве, может, во сне — и теперь хотел только одного. Вырваться. Убить всех, кто держит цепи. Сдохнуть, но сдохнуть на воле. Такэда сел, прислонившись к стене. Провёл ладонью по шее — пальцы намокли от крови. Его крови. Его след. — Я хочу тебя, — сказал он. Просто. Без стеснения. Глядя в эти мутные, умирающие от наркоты глаза. — И я получу тебя. Вопрос только в том, сколько времени потребуется... и какой ценой тебе это обойдётся. Парень не ответил. Не мог. Фентанил выключал его тело, но сознание — это странное, исковерканное сознание — цеплялось за реальность, как утопающий за соломинку. Он всё ещё смотрел. В его взгляде не было ненависти. Не было просьбы о пощаде. Там была буря. Рэндзиро медленно поднялся. Костюм был разорван на плече, рубашка в крови, волосы растрепаны. Он выглядел так, будто только что вышел из мясорубки. И улыбался. Шагнул к двери, нажал на интерком. — Миура. В комнату. Нужно вколоть антидот. — Он бросил взгляд на парня, тело которого уже начало бить озноб — передозировка приближалась к критической. — И приготовьте ванну. Горячую. Я буду мыть его сам. Он повесил трубку, повернулся к клетке. — Ты не заговорил. Я дал тебе шанс. — Он поправил галстук, который чудом уцелел. — Теперь я буду задавать вопросы по-другому. Парень не слышал. Его глаза закатились, рот приоткрылся, из уголка губ потекла тонкая струйка слюны. Фентанил брал своё. Но Рэндзиро знал: скоро он очнётся. Снова. Злой. Голодный. Смертельный. И он будет ждать. Каждое утро. Каждый вечер. Потому что эта игра стоила всех трёх миллионов иен, всей его репутации, всей его будущей крови. В дверях показалась фигура Миуры со шприцем наготове. А Такэда всё смотрел на зверя с улыбкой на губах.