1993-й год

Миура вошла быстрым, бесшумным шагом — такая же серая, как её халат. В руках — ампула с мутной жидкостью цвета чая с молоком. Реабилитатор. Смесь налоксона, бензодиазепинов и чего-то ещё, что лаборатории «Такэда фармасьютикалс» разрабатывали для полицейских собак, отравленных фентанилом. — Дозировка? — спросил Рэндзиро, наблюдая, как парня уже колотит крупная дрожь. Тело выгибалось на бетоне, пальцы скребли по полу, оставляя белые полосы. — Пять кубов. Он получил почти летальную дозу. Если не ввести сейчас, через двадцать минут остановка дыхания. — Вводи. Миура опустилась на колени рядом с парнем. Тот дёрнулся — даже в полуобморочном состоянии его тело реагировало на приближение иглы как на угрозу. Мышцы живота сократились, ребра вздыбились, из горла вырвался низкий, вибрирующий звук — не рык, не стон, а предупреждение. — Держите его, — сухо сказала фельдшер. Такэда придавил плечи парня коленом. Тот был слаб, но всё ещё опасен — руки метнулись в сторону Миуры, пытаясь выбить шприц. Рэндзиро перехватил их одной рукой, скрутил запястья, прижал к полу. Пальцы парня царапнули его рукав, разодрали ткань до кожи. — Делай. Миура вонзила иглу в бедренную вену — толстую, вздувшуюся, как синий шланг. Эффект был мгновенным. Химическая война внутри тела: фентанил, который только начал добираться до рецепторов, столкнулся с армией антагонистов. Парня выгнуло дугой — так выгибаются одержимые в старых фильмах. Рот раскрылся в беззвучном крике, глаза закатились так, что остались только белки, в которых лопались красные нити капилляров. — Отпустите, — сказала Миура, отползая назад. — Теперь он не опасен. Пока. Такэда убрал колено. И вовремя. Парня скрутило. Судороги прошли по телу волнами — от пяток до макушки, выгибая спину, дёргая головой, сжимая пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Из уголков губ потекла кровавая слюна — прикусил язык. Пол под ним намок от пота, мочи и остатков жира от съеденного мяса. Это длилось минуту. Может, две. Рэндзиро считал удары собственного сердца: семьдесят два... семьдесят три... Не ускорялось. Он смотрел на агонию зверя и чувствовал только холодное, чистое любопытство. А потом судороги прекратились. Парень лёг ровно. Грудная клетка вздымалась глубоко, равномерно. Глаза закрыты. Кожа — серая, как пепел. Но дыхание — живое. Сильное. — Доза стабилизировалась, — Миура уже держала портативный монитор, прилепила датчики к вискам парня. — Пульс — девяносто. Давление — сто на шестьдесят. Он будет слаб. Не сможет бежать. Не сможет убить... ну, по крайней мере, быстро. Вам хватит времени, чтобы позвать на помощь. — Он сможет говорить? — Да. Если захочет. Такэда кивнул. Встал, отряхнул брюки. Костюм можно было выбросить. Шею жгло огнём — там уже наливались багровым десять глубоких отметин от пальцев. — Откройте дверь в ванную. Приготовьте воду. Ванная комната находилась в конце того же коридора, этажом выше. Рэндзиро не любил подвалы. Они пахли смертью. Но для клетки — самое место. Он подхватил парня под мышки. Тот весил, наверное, килограммов пятьдесят — кости да мышцы, ни грамма жира. Голова безвольно моталась, но глаза уже открылись. Мутные. Осмысленные. Смотрели в потолок с той же самой злобой, с которой загнанный волк смотрит на капкан. В ванной было светло. Белый кафель. Зеркала в пол. Раковина из чёрного гранита. И огромная ванна — чугунная, на львиных лапах — из которой поднимался пар. — Снимай рубашку, — сказал Такэда, прислонив парня к стене. Парень не шелохнулся. Только смотрел. Злоба в его глазах стала острее, но тело не слушалось — фентанил выветрился, но реабилитатор оставил послевкусие ваты в мышцах. — Хорошо. Я сам. Рэндзиро распустил завязки на грязной рубашке. Она упала на пол, обнажив тело. Талия тонкая, бёдра узкие, колени острые, лодыжки тонкие, как у балерины. Тёмные редкие волосы на лобке. Член — маленький, спокойный, как у спящего ребёнка. Такэда не смотрел с вожделением. Сейчас — нет. Сейчас он был палачом, который готовит инструмент к допросу. Он подхватил парня под колени и за спину, как ребёнка, и опустил в воду. Парень дёрнулся, когда горячая вода коснулась кожи — слишком горячая для ослабленного тела. Но не закричал. Только выдохнул сквозь зубы, и его пальцы вцепились в края ванны с такой силой, что побелели костяшки. Такэда сел на край. Достал мыло — чёрное, угольное, без запаха. Мочалку — новую, мягкую, из натуральной губки. — Сиди, — сказал он. — Не пытайся утонуть. Я вытащу. Парень смотрел на него. В его глазах бушевала всё та же буря — смесь ярости и непонимания. Вода уже начала мутнеть, разъедая недели грязи на его теле. Волосы разметались по поверхности, как водоросли. Такэда начал с плеч. Он мочил мочалку, намыливал, круговыми движениями водил по бледной коже. Медленно. Почти нежно. Он чувствовал под ладонью каждый бугорок мышц, каждую впадину между рёбрами, каждый позвонок, выпирающий как чётки. Парень не расслаблялся — его тело оставалось пружиной, готовой распрямиться в любой момент. Но он не сопротивлялся. Руки. Такэда взял одну ладонь, разжал скрюченные пальцы. На внутренней стороне были глубокие полумесяцы от ногтей — следы вчерашних судорог. Он промыл каждый палец, каждый ноготь, вычищая грязь из-под ногтевых пластин. Парень дёрнул рукой, но слабо — слишком слабо. — Не дёргайся, — тихо сказал Такэда. — Я не сделаю больно. Грудная клетка. Парень был таким худым, что казалось, кожа натянута прямо на кости. Но под этой кожей жила сталь. Такэда провёл мочалкой по груди, обходя соски — они стояли от горячей воды, маленькие, тёмные. Парень замер. Его дыхание перестало на секунду — и возобновилось, чуть чаще. Спина. Такэда попросил наклониться вперёд. Тот не выполнил. Тогда Рэндзиро сам взял его за плечи и аккуратно согнул, поддерживая лоб, чтобы не ушёл под воду. Ладонью провёл по спине сверху вниз — позвонок за позвонком. Лопатки торчали, как крылья у химеры. И здесь, на загривке — та самая татуировка. Вблизи, под водой, она проявилась чётче. Непонятный символ — что-то среднее между руной, компьютерным чипом и иероглифом. Кожа вокруг была гладкой, без рубцов, будто татуировка вросла в дерму, как клеймо. Такэда провёл по ней пальцем. Парень вздрогнул — остро, как от удара током — и резко выпрямился, обдав Рэндзиро водой с головы до ног. — Больно? — спросил Такэда, не вытираясь. Парень молчал. Но в его глазах впервые мелькнуло нечто, похожее на страх. Всего на миг. И погасло. Волосы. Такэда налил в ладонь шампуня — дорогого, японского, с экстрактом вишнёвого цвета и женьшенем. Запустил пальцы в длинные, спутанные пряди. Волосы были грязными до чёрного, слипшимися в колтуны. Но на ощупь — приятными. Он распутывал их медленно, терпеливо, отделяя прядь за прядью. У него были две младшие сестры. Саюри и Мидори. Когда они были маленькими, мать умерла, и отец, вечно занятый войной, бросил девочек на Рэндзиро. Ему было четырнадцать, а он уже мыл им волосы в ванне, заплетал косы, закалывал непослушные пряди заколками. Потом сестры выросли. Саюри вышла замуж за банкира из Токио. Мидори — сбежала с иностранцем в Сан-Франциско. И больше не звонила. Сейчас, в тишине ванной, пахнущей мылом и паром, Рэндзиро вдруг остро, до боли, вспомнил, каково это — заботиться. Не убивать. Не приказывать. А просто мыть. Он собрал волосы парня в узел на макушке. Заколол их — единственной заколкой, которую нашёл на полочке: черепаховой, с перламутровой бабочкой. Сестринской. Оставшейся с тех времён. Парень поднял на него глаза. В мутной глубине блеснуло что-то — не благодарность. Нет. Скорее изумление. Непонимание. Его рот приоткрылся, словно он хотел что-то сказать — впервые за всё время. Но не сказал. Только смотрел. Злоба не ушла, она просто спряталась глубже — за ширмой удивления. Как зверь, который впервые видит, что рука, тянущаяся к нему, может не бить, а гладить. Такэда сполоснул ему волосы. Чистая вода стекала по бледному лицу, по шее, по ключицам. — Хорошо, — сказал он, глядя прямо в эти чёрные, мятежные глаза. — Теперь чистый. Вылезай. Он протянул руку. Парень посмотрел на ладонь. Долго. Секунд десять. А потом медленно, будто преодолевая себя, вложил в неё свои холодные, влажные пальцы. Такэда помог ему выйти из ванны. Парень стоял, шатаясь, обнажённый, с мокрыми волосами, заколотыми черепаховой заколкой. Капли воды стекали по его телу, собирались в ложбинке между ягодиц, падали на белый кафель. Они смотрели друг на друга. — Одежду найдут, — сказал Такэда. — А сейчас — спать. Не в клетке. На кровати. Парень моргнул. Один раз. Его губы шевельнулись. — Зачем? — голос оказался хриплым, нечеловеческим — будто его наждаком прошлись изнутри. Но это было слово. ПЕРВОЕ слово. Такэда улыбнулся. Такой холодной, довольной улыбкой акулы, которая поняла: лёд тронулся. — Захотел, — ответил он. И повёл парня в спальню, оставляя за собой мокрые следы на тёмном дереве пола. Коридор второго этажа тонул в полумраке — только редкие бра над дверями отбрасывали маслянистые пятна света на стены из тёмного дуба. Такэда шёл первым, сжимая в ладони холодные пальцы парня. Тот не сопротивлялся, но и не помогал — переставлял ноги механически, будто заводная кукла, у которой кончается завод. Мокрые волосы, заколотые черепаховой бабочкой, уже начали подсыхать на концах и вились мелкими змейками. Голая кожа покрылась мурашками — в доме было прохладно, кондиционеры работали на двадцать градусов, как любил Рэндзиро. Не доходя до конца коридора — массивная дверь из цельного куска кедра, без ручки снаружи. Только кодовый замок и сенсор отпечатка пальца. Такэда приложил большой палец, тихо пискнуло, дверь ушла в стену с мягким шипением пневматики. Спальня была огромной. Пол — чёрный лакированный паркет, на котором отражались точечные светильники в потолке. Посередине — кровать, шириной в два человеческих роста, с балдахином из чёрного шёлка. Постельное бельё — снежно-белое, свежее, пахнущее лавандой. В углу — бар из оникса, плоский телевизор «Сони» на стене, пара кресел «Кассина» в чёрной коже. Никаких картин. Только на прикроватной тумбе — фотография женщины с лицом, похожим на Такэду, и двух девочек в белых платьях. — Сюда, — Рэндзиро подвёл парня к кровати. — Садись. Парень сел. Медленно, неуклюже, как журавль на больных ногах. Простыня под ним сразу намокла — волосы ещё текли. Он не смотрел по сторонам. Только вперёд, в стену, где ничего не было. Злоба в его глазах превратилась в глухую, тупую покорность — ту самую, что бывает у диких зверей, понявших: сейчас их не убьют, но и свободы не дадут. Такэда нажал кнопку интеркома на стене. — Одежду. Ту, что я заказал. Через минуту дверь открылась, и вошла Миура — уже без медицинского халата, в чёрном платье до колена, с подносом в руках. На подносе лежали: тёмно-синяя юката из хлопка, мягкие брюки цвета слоновой кости, простая белая футболка без надписей, носки и пара домашних дзори — соломенных сандалий. Всё новое, с иголочки, размера, который Миура сняла с парня ещё в клетке. — Оставь, — сказал Такэда. Она поставила поднос на кровать, поклонилась и вышла, не поднимая глаз. Рэндзиро взял футболку. Белую, мягкую, ткань дорогого мерсеризованного хлопка. — Руки. Парень не пошевелился. Тогда Такэда сам взял его за запястья, поднял вверх и натянул футболку через голову. Голова парня мотнулась, мокрые пряди прилипли к лицу, но он позволил. Такэда поправил воротник, расправил ткань на плечах. Футболка села идеально — облегала грудь, но не сковывала движений. — Вставай. Парень помялся, но встал. Такэда опустился перед ним на колени — как самурай перед господином — и надел на него брюки. Сначала одну ногу, потом вторую. Застегнул пуговицу на поясе. Поправил ширинку. Его пальцы касались голого тела, скользили по бёдрам, но сейчас в этом не было ни капли похоти. Только методичная, почти отцовская забота. Но парень не был его сыном. Парень был его собственностью. И он ухаживал за ней как скряга — чтобы не износилась раньше времени. Юкату он надевать не стал — оставил на потом. Носки натянул сам, поднимая по очереди бледные ступни с длинными, чистыми теперь пальцами. Дзори поставил у кровати. — Ложись. Парень лёг. Спиной на подушку, не сгибая колен, не снимая мокрых волос с лица. Лежал, как пласт, и смотрел в чёрный шёлк балдахина. Такэда сел на край кровати. Взял с тумбы полотенце — сухое, махровое — и начал вытирать его волосы. Аккуратно, прядь за прядью, не вынимая заколки. Парень не двигался. Только дыхание стало чуть глубже — может, от тепла, может, от неожиданной нежности, которую он не мог распознать. — Имя, — сказал Такэда, не прекращая движений. Молчание. Парень прикрыл глаза. — Имя. — Голос Рэндзиро стал твёрже. Сталь под бархатом. — Ты слышал, что я сказал в подвале. Я не шучу. Я заплатил за тебя три миллиона. Ты — моя вещь. Но у вещи должно быть имя. Хотя бы для того, чтобы я мог позвать тебя, когда захочу. Ни звука. Только шорох полотенца по мокрым прядям. Такэда отложил полотенце. Склонился над парнем так, чтобы их лица разделяли десять сантиметров. Посмотрел в упор. В эти чёрные, мятежные глаза, в которых буря превратилась в кипение лавы под толщей льда. — Ты дикий, — сказал он. — Необузданный. Без границ. Я вижу. Но сейчас речь не о границах. Речь о том, что мне, чёрт возьми, нужно знать, как тебя называть. Имя. Своё. Настоящее. Парень открыл рот. Такэда замер, ожидая услышать слово — любое слово, которое проломит эту стену молчания. Но парень просто выдохнул. И закрыл рот. Глаза остались открытыми, но стеклянными, пустыми. Как будто он ушёл внутрь себя, в ту самую бездну, которую Такэда увидел в первый раз. — Не скажешь, значит, — Рэндзиро выпрямился. В его голосе не было разочарования. Только холодное, твёрдое спокойствие. — Хорошо. Тогда я скажу своё. Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — медленно, почти ритмично, как читают хайку. — Рэндзиро. «Рэн» — лотос. Цветок, который растёт из грязи, но остаётся чистым. «Дзи» — второй, следующий. Второй сын. Я был вторым, пока старший не застрелился в восемнадцать. Тогда я стал первым. — Он криво усмехнулся. — А «Ро» — это звук. Как рёв дракона. Или как крик человека, которого сжигают заживо. Так меня назвал отец. Рэндзиро. Второй лотос, который ревёт. Он взял парня за подбородок — крепко, почти больно — и повернул его лицо к себе. — Это имя ты будешь шептать мне каждую ночь, когда я буду брать тебя, — сказал Такэда, и в его голосе не было угрозы. Только факт. Так говорят о завтрашнем дожде — неизбежном, обыденном, предрешённом. — Силой или нет... вопрос времени. Я предпочёл бы, чтобы ты хотел сам. Но если нет — я возьму силой. И тогда ты всё равно будешь шептать. Потому что я буду делать это так, что у тебя не останется других слов. Он отпустил подбородок. Погладил пальцем щёку парня — гладкую, словно волосы на ней не росли. — Скажи своё имя, — повторил он, уже мягче. — Тогда я тоже сделаю тебе приятно. Не больно. Не унизительно. А так, как никто и никогда не делал. Я умею быть ласковым, если хочу. Парень смотрел на него. В глазах — ничего. Только та самая бездна, чёрная и холодная. Но губы дрогнули. Чуть-чуть. Не для слов — для чего-то другого. Может, для усмешки. Может, для крика, который застрял в горле годы назад. Он промолчал. Такэда выдержал паузу, ожидая. Три удара сердца. Пять. Восемь. — Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Молчи. Пока. Но это ненадолго. Он подошёл к выключателю, погасил верхний свет. Оставил только ночник — тусклую лампу в форме луны на стене. Комната утонула в сумерках, мягких и тёплых. — Спи, — сказал Такэда. — Завтра будет новый день. И новые вопросы. Он направился к двери, но на пороге остановился. Обернулся. Парень лежал на спине, белое пятно на белой постели. Мокрые волосы разметались по подушке, черепаховая заколка поблёскивала в полутьме. Глаза были открыты и смотрели прямо на него. В них по-прежнему не было ничего, кроме шторма. — Доброй ночи, — сказал Рэндзиро, но это прозвучало не как пожелание, а как приговор. Дверь закрылась. Кодовый замок щёлкнул. Парень остался один. В чужой постели. В чужой одежде. С чужим именем, которое ему только что приказали шептать. Он медленно, очень медленно повернул голову. Посмотрел на фотографию на тумбе — женщина, две девочки. Семья. То, чего у него никогда не было. Губы шевельнулись. Без звука. Форма слов, которые некому было услышать. А потом он закрыл глаза. И его дыхание стало ровным, как у мёртвого. Над Осакой всё ещё шёл дождь. И капли стучали в окно спальни, напоминая стук сердца ее нового хозяина.