1993-й год

Он спал урывками — как зверь, который знает, что в любой момент может прийти опасность. Час, потом два. Белое постельное бельё сбилось в ком, пропиталось влагой от ещё не высохших волос. Тело металось, пальцы сжимали простыню до хруста, губы шептали что-то — может, молитву, может, цифры лабораторных протоколов. Когда тени за окном сменили цвет с чёрного на серый — на Осаку опустилось утро, промозглое, как холодный суп — парень открыл глаза. Сначала он не двигался. Только вращал зрачками, сканируя пространство. Дорогая спальня. Шёлк. Чёрное дерево. Черепаховая заколка, которая выпала из волос и лежала на подушке рядом. Фотография на тумбе. Дверь без ручки с внутренней стороны. В груди что-то ёкнуло — не страх. Расчёт. Он сел. Мышцы ныли, голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные пятна — последствия фентаниловой войны. Но он был жив. И это уже было преимуществом. Парень спустил ноги с кровати. Босые ступни коснулись ледяного лакированного паркета. Тёмно-синяя юката, которую Такэда так и не надел, всё ещё лежала на подносе. Он проигнорировал её. Остался в футболке и мягких брюках — они не сковывали движений. Первый шаг — к окну. Две огромные панорамные рамы, от пола до потолка. За ними — серое небо Осаки, дождь, крыши квартала Наканосима, покрытые рябью воды. Парень потянул за ручку. Заперто. Не просто защёлка — электронный замок, встроенный в раму. Он ударил кулаком по стеклу — глухой, низкий звук, как по скале. Ни трещины. Только лёгкая вибрация, от которой заныли костяшки. Парень отступил на шаг. Огляделся. Взгляд упал на настольную лампу с тяжёлым керамическим основанием. Взял её. Размахнулся. Ударил по стеклу с такой силой, что лампа разлетелась на куски, оставив в руке только рваный провод. Стекло даже не поцарапалось. — Пуленепробиваемое, — прошептал он. Голос всё ещё был хриплым, чужим. Как будто кто-то другой говорил его ртом. Он стоял посреди комнаты, сжимая в окровавленной ладони провод от разбитой лампы, и чувствовал, как внутри закипает глухая, беспомощная ярость. Сил не хватало. Пока не хватало. Организм требовал еды, сна, времени. Того, чего ему никто никогда не давал. Он бросил провод на пол. И начал обыскивать комнату. Систематически. Холодно. Как сапёр, который идёт по минному полю. Выдвинул ящики тумбочки — там лежали только бумаги на японском, счёт за электричество, старая зажигалка «Zippo» без кремня. Бар из оникса — бутылки с виски, коньяком, саке. Ни ножей, ни открывалок — все пробки винтовые. В шкафу — костюмы Такэды, дорогие, в пыльниках, и пустые вешалки. Туалетный столик — расчёска, флакон духов «Creed», коробка с запонками. И — на самом дне, под стопкой белых носовых платков — огрызок простого графитового карандаша. Тупой, заточенный когда-то давно, с обкусанным концом. Парень взял его. Повертел в пальцах. Не оружие — нет. Но грифель можно было выломать, заточить о кафель в ванной, превратить в занозу, которую втыкают в сонную артерию. Если знать, куда бить. Он знал. Он спрятал карандаш в рукав футболки. Вернулся на кровать. Сел так, чтобы видеть дверь. И замер. Ждал. Минуты тянулись, как патока. Десять. Двадцать. Сорок. Тишину нарушало только гудение вентиляции и далёкий шум дождя за стеклом. Дверь не открывалась. Никто не входил. Ни охранник с подносом. Ни тот — как его? Такэда. Рэндзиро. Второй лотос, который ревёт. Парень сидел неподвижно, как статуя. Карандаш жег руку сквозь ткань. Желудок урчал — организм требовал еды, требовал сил. Но он не шевелился. Только смотрел на дверь, за которой могла быть свобода. Или смерть. Время шло. Утро перетекало в день. Дождь не прекращался. И никто не приходил. — Потому что у него дела, — прошептал парень одними губами. И скривился в усмешке, которая не коснулась глаз. — Грязные дела. Он оказался прав. В ту ночь, пока парень спал беспокойным сном в шелках и балдахине, Рэндзиро Такэда не сомкнул глаз. Его вызвали в штаб. Клуб «Аполлон» в районе Умэда. Фасад из зеркального стекла, внутри — кожа, золото, запах духов и пороха. Когда Рэндзиро вошёл в зал, его уже ждали. Трое. Представители клана Ямамото — мелкая сошка из Фукуоки, которая посмела расширить территорию на Нагу. Без спроса. Без поклона. Без разрешения. — Такэда-сан, — старик с лицом, похожим на печёное яблоко, развёл руками. — Мы не хотели конфликта. Это недоразумение. — Недоразумение, — повторил Рэндзиро. Он стоял в дверях, всё ещё в разорванном костюме, со следами крови на шее. Выглядел как человек, который только что выбрался из драки с тигром. — Ты убил троих моих сборщиков и занял два квартала на улице Синсайбаси. Это не недоразумение, Ямамото-сан. Это война. — Мы готовы заплатить, — старик побледнел. — Компенсацию. Двадцать миллионов. — Двадцать? — Такэда достал сигарету, прикурил. — Ты шутишь. Сто. И голову того, кто отдал приказ. За столом повисла тишина. Потом один из мужчин — молодой, с татуировкой дракона на шее — рванул из-за пояса пистолет. Он не успел выстрелить. Кэндо, стоявший за спиной Рэндзиро, двинулся быстрее. Лезвие кухонного ножа вошло в горло стрелка по самую рукоятку. Кровь брызнула на белые скатерти, на золотые пепельницы, на лицо старика. Тот захрипел, попытался встать, но Рэндзиро надавил ему на плечо, усаживая обратно. — Сто миллионов, — повторил он. — И три пальца. Твоих. Лично. Сегодня. Он не смотрел, как старику отрубают пальцы. Вышел во двор, где ливень смывал с асфальта чью-то кровь — может, ту, что пролилась сегодня, может, вчерашнюю. Курил и молчал. Телефон в кармане завибрировал. — Оябун, — голос Миуры. — Объект очнулся. Он... осматривал комнату. Разбил лампу. Пытался выбить окно. Сейчас сидит на кровати и ждёт. — Пусть ждёт, — сказал Такэда. — У меня ещё труп не остыл. — Слушаюсь. Он убрал телефон, затянулся в последний раз, бросил окурок в лужу, где плавали красные нити. Зашёл внутрь. Старик Ямамото лежал на полу в обмороке, три отрубленных пальца плавали в стакане с виски — Кэндо любил эстетику. — Отправьте его в Фукуоку. На поезде. Чтобы все видели, — приказал Такэда. — И чистые трусы наденьте, а то будет вонять в дороге. День продолжился. Встречи. Отчёты. Обналичка через подставные фирмы. Три контейнера с контрабандной электроникой из Шанхая. Договорённость с двумя детективами из отдела по борьбе с организованной преступностью — очередная взятка, упакованная в конверты из плотной бумаги. К восьми вечера Рэндзиро стоял в офисе на четвёртом этаже склада в районе Кондзо. Под ногами — грязный линолеум в пятнах мазута. На столе — два кейса, полные йен. Кровь на рукаве уже засохла и крошилась, как старая краска. — Всё, — сказал он Кэндо. — Поехали домой. — К тому? — уточнил тот, не глядя. — Да. В машине, на заднем сиденье бронированного «Мерседеса», Такэда закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло не лицо старика Ямамото, не пальцы в виски, не труп с ножом в горле. Бледное лицо. Длинные тёмные волосы. И взгляд — пустой и в то же время полный бездны. — Что же сделала с ним лаборатория? — прошептал он в такт дождю, барабанящему по крыше. — Кто ты на самом деле? Ответа не было. И не могло быть. Дом встретил его тишиной. Рэндзиро сбросил ботинки, прошёл в спальню — не к себе, в ту, где оставил парня. Остановился у двери. Приложил ухо. Ни звука. Вошёл. Парень сидел на кровати. В той же позе, что и утром — спина прямая, руки на коленях, лицом к двери. Волосы высохли и лежали на плечах хаотичными волнами. Глаза — открытые, ясные — смотрели на Такэду без тени страха. Только расчёт. На полу — осколки лампы. Кровь на босых ступнях — мелкие порезы от керамики. — Ты долго, — сказал парень. Голос ровный. Низкий. Первая фраза, которую он произнёс добровольно. Такэда усмехнулся. Не подошёл ближе. Засунул руки в карманы. — Дела. — Он кивнул на разбитую лампу. — Нашёл что-нибудь полезное? — Нет, — солгал парень, и его пальцы чуть сильнее сжали карандаш, спрятанный в рукаве. Но Такэда заметил. Он замечал всё. — Врёшь, — сказал он спокойно. — Но это даже хорошо. Значит, жить хочешь. Он повернулся к двери. — Сегодня я спать в кабинете. Ты — здесь. Еду принесут. Карандаш не поможет тебе убить охранника — у них шокеры. А стекло ты не разобьёшь, даже когда наберёшь силу. — Он бросил взгляд через плечо. — Так что не трать время. Отдыхай. Завтра продолжим разговор. — А если я не захочу ждать? — голос парня стал тише, но острее. Такэда остановился. Не оборачиваясь, сказал: — Тогда прыгай. Я всего в нескольких метрах. Но ты знаешь, чем это кончится. Он вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Парень сидел неподвижно ещё минуту. Потом вытащил карандаш из рукава. Посмотрел на него. На свои порезанные ступни. На пуленепробиваемое окно, за которым дождь всё ещё лил как из ведра. Спрятал карандаш обратно. Лёг на кровать. Закрыл глаза. Ждал. Завтра должен был наступить новый день. А в мире якудзы девяносто третьего года завтра никогда не наступало просто так. За него всегда платили. Кровью. Или свободой. Он ждал. Не час и не два — весь день, вбирая в себя тишину, как голодный вбирает запах еды. С каждым часом силы возвращались. Медленно, но верно. Организм — этот странный, изменённый, подопытный организм — переваривал реабилитатор, превращал остатки фентанила в топливо. Мышцы перестали дрожать. Глаза прояснились. В голове, вместо привычного тумана, зазвенела кристальная ясность. Парень сидел на кровати, перебирая в уме план. Не побег — нет, сначала надо понять. Охранник. Еда. Дверь откроется. В коридоре — окна. Он видел их, когда его вели в спальню. Обычные окна, не пуленепробиваемые. Второй этаж. Трава. Дождь. Стена. Улица. Он сжал карандаш в рукаве. Грифель был заточен о край тумбочки до остроты иглы. Шаги в коридоре раздались ближе к восьми вечера. Не один человек — двое. Парень различил их по походке: тяжёлые, уверенные. Охранники. Один нёс поднос, второй — страховал. Лязгнул замок. Дверь открылась. Вошедшим оказался Тоси — молодой, с рыбьими глазами, тот самый, что помогал волочь парня в клетку. В руках — поднос с едой. Рис, рыба, мисо-суп, зелёный чай. За его спиной застыл второй — лысый, с татуировкой на шее, правая рука на кобуре. — Есть будешь? — спросил Тоси, ставя поднос на тумбу. — Оябун велел кормить хорошо. Говорит, силы нужны. Парень молчал. Смотрел на Тоси. Ждал, пока тот наклонится ближе. — Слушай, ты, — Тоси нахмурился. — Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? Другой бы на месте босса уже яйца тебе отрезал и скормил свиньям. А он с тобой как с... Договорить он не успел. Парень двинулся. С кровати — в прыжок, сократив расстояние в два метра за долю секунды. Правая рука вынырнула из рукава, карандаш зажат в кулаке грифелем вперёд. Удар пришёлся в правое плечо Тоси — туда, где под форменной рубашкой вздувался дельтовидный мускул. Карандаш вошёл по самый наконечник. Не просто вошёл — пробил ткань, кожу, мышцу и упёрся в кость. Грифель сломался, оставив в ране чёрную пыль, но древко торчало наружу, качаясь в такт чужому крику. Тоси заорал. Не от боли — от неожиданности. Поднос вывалился из рук, рис и суп разлетелись по полу, чёрный паркет залило бульоном. Он попытался выхватить пистолет, но правая рука не слушалась — карандаш засел глубоко, перебив нерв. Второй охранник — лысый — отреагировал быстрее. Его рука уже сжимала табельный «Глок», но стрелять он не мог — Тоси загораживал цель. Вместо этого он нажал кнопку тревоги на поясе. Пронзительный визг сирены прорезал тишину дома. Парень не стал дожидаться подкрепления. Он перепрыгнул через корчившегося Тоси, вылетел в коридор — и побежал. Память подсказывала маршрут. Направо. Мимо двух дверей. Лестница — нет, лестница ведёт вниз, к охране. Прямо. Туда, где стена заканчивается окнами. Он бежал босиком по ледяному паркету, оставляя кровавые следы — осколки лампы всё ещё торчали в пятках, но боль была где-то далеко, за толщей лекарств и генетических модификаций. Лёгкие работали как кузнечные мехи. Сердце билось ровно, слишком ровно для человека на грани смерти. За спиной — топот сапог, крики, лай собак. Кто-то уже перехватывал его впереди, но он был быстрее. Окна. Вот они — высокие, арочные, в конце коридора. Идеальные. Обычное стекло, не бронированное — экономия на ремонте, чёрт возьми, спасибо тебе, старый скупой Такэда. Он не затормозил. Наоборот — прибавил скорость. Плечо вперёд, голова пригнута, руки закрывают лицо. Стекло взорвалось фонтаном осколков. Мир перевернулся. Полетел вниз — дождь, ветер, чернота, мелькнула лужайка перед домом, усыпанная битым стеклом. Второй этаж — четыре метра, не больше. Падение заняло долю секунды, но тело успело сгруппироваться — рефлекс, вбитый в лабораториях, когда его бросали с вышек, чтобы проверить прочность костей. Он приземлился на левый бок, перекатился, вскочил. Осколки впились в ладони, в колени, в ступни. Тёплая кровь смешалась с холодным дождём. Где-то в груди хрустнуло — может, ребро, может, просто старая травма. Парень не обратил внимания. Он побежал. К забору. К улице. К свободе. Ноги несли его так быстро, как никогда раньше. Адреналин, страх, отчаяние — всё смешалось в один ядерный коктейль, который выжигал слабость. Трава под ногами. Грязь. Лужи. Он уже почти достиг каменной ограды, за которой шла дорога, машины, люди, спасение. И тут — звук. Сухой, хлёсткий, как удар плёткой по мокрому асфальту. Выстрел. Кэндо стоял у угла дома, сжимая в руках старый револьвер «Смит-энд-Вессон». Его лысая башка блестела от дождя, глаза прищурены, дыхание спокойное — как у человека, который стреляет каждый день и никогда не промахивается. Он стрелял на опережение. Не в голову — в ногу. Туда, где бедро переходит в таз. Пуля вошла в заднюю поверхность левого бедра, разорвала мышцы, ударила в кость и вышла наружу, разворотив половину ноги. Парень почувствовал удар — как будто кто-то гирей врезал по колену. Нога подломилась. Он упал лицом в грязь, подставив спину дождю и новым пулям, которых не последовало. — Отставить, — голос Кэндо был спокойным, будничным. — Он своё получил. Он поднял ствол вверх и выключил предохранитель. Повернулся к окну на втором этаже, из которого торчала фигура в светлом костюме. Рэндзиро Такэда стоял у разбитого окна, не замечая дождя, который уже намочил его рубашку и волосы. В зубах — новая сигарета, ещё не прикуренная. В глазах — странный блеск. Он смотрел вниз. На парня, который корчился в грязи, прижимая руку к развороченному бедру. На кровь, которая смешивалась с дождевой водой и растекалась по газону багровым пятном. — Не убивай его, Кэндо, — сказал Такэда. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалась улыбка. — Живым нужнее. Кэндо кивнул, опустил револьвер. Рэндзиро усмехнулся — широко, обнажая белые зубы. Взял сигарету в пальцы, поднёс к зажигалке, прикурил. Потянул дым, выпустил его в дождь. — А он хорош, ты согласен? — спросил он у Кэндо, не отводя глаз от распростёртого тела. — Карандашом — в плечо. На всю длину. Слабый, голодный, под наркотой — а такую силу выдал. Мне бы такого в команду. Если, конечно, выживет. Он повернулся и исчез в глубине коридора, оставив окно распахнутым настежь. Дождь моросил всё сильнее. Парень лежал в грязи, чувствуя, как пуля грызёт кость, как кровь уходит из тела вместе с последней надеждой. Он повернул голову. Сквозь пелену боли и воды увидел, как из дома выбегают люди в чёрном, как они окружают его, как один наклоняется с шприцем. Он попытался отползти. Но нога не слушалась. А сил больше не было. — Не трогайте, — раздался голос Миуры. — Я сама. Такэда-сан приказал лично. Укол в шею. Другой препарат — не опиат, что-то новое, вязкое, холодное. Парень почувствовал, как тело немеет. Сначала ноги. Потом руки. Потом язык прилип к нёбу. Сознание поплыло. Но перед тем, как провалиться в темноту, он услышал шаги. Близко. Почти рядом. Кто-то опустился на корточки. Тёплая рука убрала волосы с его лица. Пальцы пахли дымом и дождём. — Я же говорил, — тихо сказал Такэда, глядя в уже стекленеющие глаза. — Цена будет. Сегодня — нога. Завтра — что-то ещё. Но ты жив. А пока ты жив — ты мой. Парень хотел плюнуть ему в лицо. Но не сумел даже шевельнуть губами. Тьма пришла и накрыла его с головой, как грязная вода. А дождь всё лил и лил, смывая кровь с зелёной травы.