1993-й год

Восстановление Хару было неправильным. Оно шло вразрез со всем, чему учили Миуру в медицинском университете. На третий день после операции она сменила повязку на бедре — и замерла. Шов, который хирург накладывал с ювелирной аккуратностью, уже не был красным и воспалённым. Он стянулся, побледнел, края раны срослись так, будто прошло не двое суток, а две недели. Через четыре дня от шва осталась тонкая розовая полоска. На шестой — её можно было разглядеть только под определённым углом. — Этого не может быть, — сказала Миура, водя пальцем по гладкой коже бедра. — Организм не регенерирует так быстро. Это... это противоречит биологии. Хару смотрел на неё равнодушным взглядом. Он привык к таким реакциям. Каждый новый фельдшер, каждый учёный в лаборатории проходили через это — сначала отрицание, потом страх, потом жадный блеск в глазах, когда они начинали понимать, какой золотой жилой пахнет его тело. «Генетический материал уникален», — бормотали они, беря пробы крови, слюны, спермы. Он ненавидел это слово — «материал». Он сам был материалом. Чьим-то сырьём. Миура оказалась другой. Она не стала брать дополнительные анализы. Не позвонила тайком в какую-нибудь фармацевтическую корпорацию. Она просто вздохнула, записала что-то в свой планшет и сказала: — Никогда не видела ничего подобного. Но вам повезло, Хару-сан. Пуля прошла удачно. Она назвала его на «вы» и добавила «сан». Впервые кто-то в этом доме отнёсся к нему не как к вещи. Хару ничего не ответил. Но запомнил. Дни тянулись. Такэда не появлялся. Хару знал, что он в доме — слышал шаги в коридоре, доносившиеся изредка голоса, запах сигар по вечерам. Но дверь в спальню не открывалась. Вместо босса приходили другие — слуги с едой, Миура с перевязками, молчаливые уборщицы, которые меняли постельное бельё, даже не глядя на него, будто он был мебелью. Он ел. Спал. Смотрел в потолок. Силы возвращались — с каждым часом, с каждым куском мяса, с каждым глотком воды. К концу первой недели он уже мог стоять на обеих ногах, перенося вес с пятки на носок. Хромота оставалась, но боль превратилась из острой в тупую, ноющую. Тело привыкало. Тело работало так, как его запрограммировали. На десятый день Миура разрешила полноценный душ. — Нога больше не воспалена, — сказала она. — Можете мыться самостоятельно. Я попрошу слуг подготовить ванную. — Не надо, — ответил Хару. Голос его стал глубже, увереннее. Еда и покой сделали своё дело. Он уже собирался идти сам, когда дверь открылась. Рэндзиро Такэда стоял на пороге. В руках — махровое полотенце и флакон с шампунем. На нём была простая чёрная футболка и серые домашние штаны — никакого костюма, никаких часов. Волосы чуть влажные, как будто он только что вышел из собственного душа. И этот странный, почти уютный вид не сочетался с запахом, который Хару уловил сразу. Порох. Кровь. Где-то внутри, не свежая — старая, въевшаяся в поры. — Я сам, — сказал Такэда. — Ты не против? Хару молчал. Он стоял у кровати, опираясь на изножье. Футболка висела на нём мешком — за десять дней он немного набрал вес, но всё ещё оставался худым, как беспризорник. Бинты сняли, на левом бедре розовела тонкая линия — будущий шрам, который, Хару знал, скоро исчезнет. — Я могу сам, — сказал он. — Можешь. Но не хочешь. — Такэда шагнул в комнату, закрыл за собой дверь. — Пошли. Я помогу. Он не спрашивал разрешения. Просто взял Хару за локоть — мягко, но уверенно. Хару дёрнулся, сбросил руку. — Не трогай. — Хорошо. — Такэда поднял ладони в жесте капитуляции. — Тогда иди сам. Я просто посмотрю. Хару хромал до двери ванной, чувствуя на себе спокойный, изучающий взгляд. Каждый шаг отдавался в левом бедре тупой болью, но он не замедлялся. Не покажет слабость. Не перед этим человеком. Ванная комната была той же, что и в прошлый раз — белый кафель, чёрный гранит, огромная чугунная ванна на львиных лапах. Хару включил воду, не проверяя температуру. Горячая — слишком горячая, пар поднялся к потолку. Он шагнул в ванну прямо так: в футболке и штанах, не снимая. Вода плеснула через край, заливая кафель. Хару сел на дно, вытянув больную ногу. Одежда — серая, хлопковая — намокла, прилипла к телу. Он сделал это специально. Чтобы разозлить Такэду. Чтобы показать: он не управляем. Он не будет делать то, что от него ждут. Он — дикий, и даже в мытье будет поступать по-своему. — Ты прямо как ребёнок, Хару, — раздался голос над ухом. Хару резко обернулся. Такэда стоял над ванной, уперев руки в бока. И — смеялся. Не насмешливо, а по-настоящему, открыто, как смеются над проказами младшего брата или расшалившегося щенка. — Нарочно испортил одежду? — Такэда покачал головой. — Ну, молодец. Я думал, ты более изобретателен. Он опустился на колени перед ванной, засучил рукава футболки. Взял мочалку, налил на неё геля для душа. — Назад, — сказал Хару, отодвигаясь к дальнему краю ванны. Вода плескалась, одежда тянула вниз, он чувствовал себя нелепо. И это бесило ещё больше. — Не укусишь? — спросил Такэда. — Ослаб, да? Ещё не восстановился? — Он протянул руку и провёл мочалкой по предплечью Хару. Тот дёрнулся, но не сильно. — Сиди смирно. Я всего лишь мою тебя. Не трахаю. Хару стиснул зубы. Слова Такэды звучали как пощёчина — не оттого, что были обидны, а оттого, что напоминали о прошлом разговоре. «Ты хочешь меня трахать». Он сам это сказал. И теперь это висело между ними, как гильотина. Такэда мыл его методично, не торопясь. Плечи. Спину. Руки. Вода стекала с мокрой одежды, капала на кафель. Когда очередь дошла до груди, Хару перехватил его запястье. — Сними сначала одежду, — сказал он. — И штаны. Не хочу сидеть в мокром. Такэда снова усмехнулся. Помог Хару снять одежду, медленно, чтобы не причинить боли. Отступил на секунду, будто думая над следующим шагом, и стянул футболку через голову — обнажив широкие плечи, тёмные волоски на груди, татуировку на левом предплечье — карп Коё, плывущий вверх по течению. — Я тоже не хочу сидеть в мокром. Хару отвернулся. Не потому, что ему было стыдно, а потому что внезапно понял: Такэда тоже красив. Не так, как он сам — бледной, почти нечеловеческой красотой подопытного зверя. А по-мужски, грубо, со следами прожитых лет и принятых решений. — Не смотри на меня так, — сказал Хару в стену. — А как я смотрю? — Такэда взял его за подбородок и повернул лицо к себе. — С интересом. С восхищением. С голодом. Какая разница? Он снова взялся за мочалку — теперь, когда одежда не мешала, можно было мыть по-настоящему. Сполоснул, намылил заново, провёл по животу Хару, по рёбрам, по впалым бокам. Потом ниже — по лобку, сквозь редкие тёмные волосы. — Не сопротивляешься, — отметил Такэда. — Смысл? — глухо ответил Хару. — Ты сильнее. И я знаю, чем это кончится. — Чем же? — Ты либо убьёшь меня, либо я сбегу. — Он посмотрел прямо в глаза Такэде. — Третьего не дано. — А если я тебя отпущу? — спросил Такэда. — Просто так. Через месяц. Или год. Если я скажу: «Иди, ты свободен». Что ты сделаешь? Хару замешкался. Такого вопроса ему не задавали никогда. — Уйду, — сказал он наконец. — Куда? — Не знаю. Туда, где нет клеток. Такэда кивнул, будто услышал то, что и ожидал. Его рука скользнула ниже, мочалка осталась в стороне — теперь он мыл голыми пальцами. Пах. Член. Бедра. Медицинское, безличное прикосновение — но Хару почувствовал, как по телу разливается жар. Не от воды. Физиология. Чистая физиология. Тело реагировало на прикосновения — любое, даже чужое, даже этого человека, который купил его, как собаку. Член начал твердеть, поднимаясь из воды. Такэда заметил. Замер. Посмотрел на него — не на член, в глаза. — О, — сказал он тихо. — Интересно. Хару попытался отодвинуться, но ванна была узкой. Такэда накрыл его член ладонью — полностью, от основания до головки — и сжал. Не больно. Влажно. Скользко от геля. — Не надо, — сказал Хару, но голос его предательски сел. — Не надо чего? — Такэда начал двигать рукой. Медленно, лениво, как будто поглаживал кошку, которая сама напросилась на колени. — Ты хочешь. Твоё тело хочет. А разум говорит «нет». Я прав? Он не ждал ответа. Просто продолжал. Пальцы скользили по стволу, большой палец обводил головку, нажимая на уздечку. В воде, горячей и мыльной, это было почти невесомо. Почти нежно. Хару замер. Дыхание сбилось. Он не знал, что делать. Его никогда не ласкали. В лаборатории они брали сперму шприцами — грубо, клинически, для анализов. Никто не трогал его вот так — как любовника. Как человека, которому хочется доставить удовольствие, а не просто получить образец. — Расслабься, — прошептал Такэда ему в ухо. — Никто не узнает. Никто не увидит. Только ты и я. Это не больно. Это приятно. — Я не хочу... — начал Хару, но кончил — резко, неожиданно для себя самого. Тело выгнулось, пальцы вцепились в край ванны, из горла вырвался полустон-полувыдох. Семя смешалось с водой, растворилось, исчезло белыми нитями. Такэда не убрал руку. Он держал его член, чувствуя, как пульсация затихает, как мышцы расслабляются, как дыхание выравнивается. — Видишь? — сказал он спокойно. — Не так страшно. Хару сидел, глядя в одну точку на противоположной стене. Внутри него бушевал ураган — стыд, ярость, непонимание. Но тело было спокойно. Телу было хорошо. Это предательство собственного организма оказалось хуже любого удара. — Ненавижу тебя, — сказал он одними губами. — Знаю, — ответил Такэда. Он взял щетку, сполоснул её и начал намыливать волосы Хару. Как ни в чём не бывало. — Но ненависть и похоть часто ходят парой. Ты же дикий зверь. Ты должен это понимать. Хару молчал. Вода стекала по лицу, смешиваясь с каплями, которые никто не назвал бы слезами. Он больше не сопротивлялся. Позволил смыть шампунь, позволил вытереть себя полотенцем, позволил проводить обратно в спальню, где на кровати уже лежала сухая одежда. Когда Такэда ушёл, щёлкнув замком, Хару долго сидел на постели, обхватив колени руками. Пальцы его гладили простыню — невольно, как в прошлые разы. — Я сбегу, — сказал он себе. — Я всё равно сбегу. Но в голосе не было уверенности. Потому что он только что узнал: этот человек может делать ему не только больно. И это было страшнее любой пытки.