1993-й год

Он сдержал слово. Деревянный нож появился на тумбочке после обеда — не просто палка, а аккуратно вырезанная копия танто, короткого самурайского клинка. Рукоять обмотана чёрным шнуром, лезвие отполировано до гладкости. Хару взял его, не спрашивая разрешения. Пальцы легли на рукоять сами — привычно, будто не было месяцев без оружия. Баланс. Вес. Длина. Он закрыл глаза, вдыхая запах дерева. — Хорошая работа, — сказал он. — Кто делал? — Старик из Нары. Пятое поколение резчиков по дереву. — Такэда сидел в кресле, закинув ногу на ногу. — Я попросил точную копию моего личного танто. Такая же длина, вес, центр тяжести. Разница только в том, что это не убьёт. — Всё убивает, если достаточно быстро, — ответил Хару, не открывая глаз. Он сделал выдох — медленный, глубокий. И мир перестал существовать. Такэда не успел моргнуть. Хару соскочил с кровати — плавно, как пружина, разжимающаяся после сжатия. Простреленная нога не болела, не хромала, не подводила. Тело двигалось как единый механизм, отточенный тысячами повторений. Расстояние между кроватью и креслом — два с половиной метра — исчезло. Кончик деревянного клинка замер в миллиметре от шеи Такэды, там, где сонная артерия бьётся под тонкой кожей. Такэда не дёрнулся. Даже зрачки не расширились. Только медленно, очень медленно поднял глаза от клинка к лицу Хару. — Великолепно, — сказал он. Хару замер, держа нож на весу. Дыхание ровное, рука не дрожит. Он мог бы надавить. Дерево не режет, но если ударить с силой — горло будет смято, трахея сломана. Он мог бы убить этого человека прямо сейчас. И всё равно не убил. Такэда поднял руку. Медленно, чтобы Хару видел каждое движение. Его пальцы коснулись лица парня — скулы, виска, чёрной пряди, упавшей на лоб. Он аккуратно заправил волосы за ухо, оголив бледную кожу с тонкими синими венами. — Без рук, — резко сказал Хару, отшатнувшись на шаг. Нож опустился, но не ушёл в сторону — кончик по-прежнему смотрел в грудь Такэды. — Прости, прости, — Такэда рассмеялся. Легко, беззлобно, как будто его только что не пытались убить деревяшкой. — Сорвалось. Ты такой красивый с ножом. Как картина. Как будто тебя рисовали вместе с ним. Хару скривился. Отступил ещё на шаг, давая себе пространство. — Хочешь увидеть ещё? — спросил он. — Хочу. — Такэда откинулся в кресле, положил руки на подлокотники — открытая поза, никакой защиты. — Покажи всё, что можешь. Я буду сидеть тихо. Хару усмехнулся. Не оскал — усмешка. Первая, которую он позволил себе в присутствии другого человека. — Тише, чем труп, не получится. Он шагнул в центр комнаты, туда, где паркет не заставлен мебелью. Сделал круг — проверил пространство, дистанцию до стен, до окна, до двери. То, чему его учили. Внимание к окружению. Всегда. Даже когда кажется, что опасности нет. Потом нож в его руке ожил. Такэда смотрел, не отрываясь. Хару двигался как вода — плавно, непрерывно, без видимых усилий. Нож не был отдельным предметом — он стал продолжением его руки, пальцев, намерения. Уколы, порезы, блоки, захваты. Каждое движение имело цель. Ни одного лишнего дюйма. Он атаковал воображаемого противника — высокого, сильного, вооружённого. Обходил слева, уходил вниз, вскидывал клинок для удара в живот, в горло, в пах. В какой-то момент нож вылетел из руки — но не упал, а перелетел в левую, продолжив движение без паузы. — Смена руки, — прокомментировал Такэда. — Умеешь? — Лучше правой, — ответил Хару, не останавливаясь. — Но сойдёт. Он замер так же внезапно, как и начал. Нож застыл в боевой стойке — у лица, лезвием вперёд. Дыхание ровное, ни капли пота на лбу. Только глаза горят — чёрным огнём, который Такэда уже начинал узнавать. — Ты не дышишь, когда двигаешься, — сказал Такэда. — Я заметил. В бою это даёт преимущество? — Бесшумность, — кивнул Хару, опуская нож. — И экономию кислорода. Удар на задержке дыхания сильнее. — Научишь? Хару посмотрел на него долгим взглядом. В глазах — смесь удивления и подозрения. — Зачем тебе? — Хочу быть готовым к тому дню, когда ты всё-таки решишь меня убить. — Такэда улыбнулся. — Может быть, успею сделать хотя бы пару блоков. — Не успеешь, — сказал Хару. Но без угрозы. Так говорят факты: «Зимой идёт снег». — Я слишком быстр. — Я тоже не медленный, — ответил Такэда. — Пятнадцать лет дзюдо и айкидо. Плюс уличные драки с двенадцати. Может быть, я тебя удивлю. Хару подошёл ближе. Встал перед креслом, глядя на Такэду сверху вниз. Нож он не отдал — крутил в пальцах машинально, как вертят ручку или монету. — Ты удивил меня дважды, — сказал Хару. — Когда не убил после нападения. И когда принёс еду. Может, удивишь и в третий раз. — Постараюсь, — кивнул Такэда. — А теперь садись обратно на кровать. Врач сказал: полный покой ещё два дня. Или я отберу нож. — Попробуй, — усмехнулся Хару. Но послушно побрёл к кровати, прихрамывая — сейчас, когда адреналин спал, нога снова давала о себе знать. Он сел на край, положил нож на тумбу. Провёл рукой по волосам — чёрная прядь снова упала на лицо. Не стал её убирать. — Такэда, — сказал он. — Что? — Ты спросил, чему меня учили. Я рассказал не всё. — Я знаю, — кивнул Такэда. — Ты рассказал ровно столько, сколько хотел. Я подожду. Хару помолчал. Пальцы гладили край одеяла — быстрее обычного. — Я умею делать так, что человек умирает, даже не поняв, что его ударили, — сказал он тихо. — Лаборатория называла это «тихий удар». Нажатие в определённую точку на шее. Сердце останавливается через три секунды. Ни крови, ни крика. Просто... человек садится, закрывает глаза и больше не открывает. Такэда замер. — Покажи на мне, — сказал он. Хару резко поднял голову. Посмотрел на него — расширенными глазами, в которых впервые за всё время появился страх. Не свой страх — за другого. — Ты сумасшедший, — сказал он. — Возможно. — Такэда подался вперёд, обнажая шею. — Покажи. Я хочу знать, как это делается. Чтобы, если ты когда-нибудь решишь... я хотя бы понял, что происходит. — Нет, — отрезал Хару. — Я не буду тебя трогать. — Ты боишься, что не сможешь остановиться? — спросил Такэда. — Я боюсь, что захочу остановиться, — выдохнул Хару. И сам удивился своим словам. Тишина повисла в комнате. Солнечные лучи сквозь фанеру переместились, теперь они падали на кровать, на руки Хару, на деревянный нож. — Ты первый человек, — сказал Хару, глядя в пол, — который не захотел меня убить или использовать. Ты просто... смотришь. И это страшнее всего. — Я не просто смотрю, — тихо ответил Такэда. — Я жду. Жду, когда ты сам решишь, кто я для тебя. Хару поднял глаза. В чёрной бездне больше не было бури. Только лёгкая рябь — как от камешка, брошенного в стоячую воду. — Ты для меня — Такэда, — сказал он. — Пока. — Пока — хорошо, — улыбнулся Такэда. — Завтра я принесу настоящий нож. Не деревянный. Хочешь? — Зачем? — Чтобы ты понял: я тебе доверяю. Хару долго молчал. Потом медленно кивнул. — Приноси, — сказал он. — Но предупреди охрану, чтобы не стреляли, когда я выйду из комнаты с клинком в руке. — Не выйдешь, — сказал Такэда. — Ты останешься здесь. Со мной. — Самоуверенно, — усмехнулся Хару. — Проверено, — ответил Такэда. Он встал, взял поднос с пустыми чашками, направился к двери. На пороге обернулся. — Хару, — сказал он. — Что? — Ты сказал, что боишься, потому что я первый, кто не хочет тебя убить. А ты знаешь, чего я боюсь? — Чего? — Что ты когда-нибудь посмотришь на меня и увидишь не врага и не тюремщика, а просто человека. И тогда я не смогу тебя отпустить. Даже если ты попросишь. Он вышел. Дверь закрылась. Замок не щёлкнул — Такэда забыл его запереть. Хару слышал, как затихают шаги. Потом повернул голову и посмотрел на дверь — приоткрытую, с тонкой полоской света из коридора. Не заперто. Он мог выйти. Пройти по коридору, убить охрану, перелезть через забор. Он был достаточно силён — сегодня, сейчас. Но он не встал с кровати. Просто сидел, сжимая в руке край одеяла, и смотрел на полоску света. Долго. Очень долго. Потом взял с тумбы деревянный нож. Провёл пальцем по лезвию — гладкому, тёплому. И лёг спать, положив оружие под подушку. Логика Хару была железной. Дом, в котором он жил, был для него безопасным местом. По крайней мере пока. Его кормили, одевали, о нём заботились. Впервые за двадцать три зимы ему не нужно было бояться, что в следующий укол добавят яд, а еду отравят. Тарелки приносили те же самые, что и для охраны — он проверял, выбрав момент, когда слуга замешкался. Ничего лишнего. Никаких капсул замедленного действия. Только рис, рыба, овощи. Иногда сладости. Он не доверял Такэде. Пока нет. Но чувствовал, что тот не лжёт ему. По крайней мере — в главном. Не лжёт о еде, о безопасности, о том, что не будет пытать. И этого Хару пока было достаточно. Поэтому, как он сам себя уверял, пока не время убегать. Пока ещё нет. Он хотел убежать, когда всё поймёт. Когда выучит дом, расписание охраны, расположение камер, слабые места в заборе. А пока — он ждал. Ждал и копил информацию. На следующий день Такэда не пришёл. Хару проснулся рано — солнце только начинало золотить щели в фанере на окне. Привычно потянулся, проверяя тело. Нога не болела совсем. Шрам исчез. Живот урчал от голода — хороший, здоровый голод, без тошноты и слабости. Он сел на кровати, ожидая утреннего ритуала. Сначала — шаги в коридоре. Потом — лязг замка. Потом — фигура Такэды с подносом или новым вопросом. Но шаги были чужими. Лязгнул замок, вошёл слуга — тот самый бесшумный, которого Хару почти не замечал. Поставил поднос на тумбу. Поклонился. Вышел. Без слова. Без взгляда. Хару смотрел на закрытую дверь несколько секунд. Потом перевёл взгляд на поднос. Рыба, рис, мисо-суп, чай. Всё как обычно. Но чего-то не хватало. Такэды. Хару нахмурился. Он не ждал его. Не скучал. Не нуждался в его обществе. Но тот обещал принести настоящий нож. Обещал — и не пришёл. Плевать, решил Хару. Он взял палочки и принялся за еду. День тянулся медленно. Миура зашла проверить пульс и давление — оба в норме. Слуги меняли постельное бельё, не поднимая глаз. Хару ходил по комнате — сначала вдоль стены, потом по диагонали, проверяя, как работает нога. Всё отлично. Он мог бы бежать. Мог бы убить. Но не бежал. От нечего делать он решил развлечься. Выбрал момент, когда в комнату вошёл охранник — новый, молодой, которого он раньше не видел. Парень нёс чистые полотенца и, видимо, не знал, кого охраняет. Хару ждал, пока тот приблизится. Потом — движение. Одно, короткое. Соскочил с кровати, перехватил руку охранника, вывернул её так, что полотенца упали на пол. Второй рукой — деревянный нож, который всё ещё лежал под подушкой, приставил к горлу парня. — Тихо, — прошептал Хару ему в ухо. — Не дёргайся. Охранник замер. Глаза расширились, челюсть отвисла. Он не успел даже вскрикнуть. Хару держал его так несколько секунд, чувствуя, как под лезвием бьётся чужой пульс. Потом оттолкнул — несильно, но парень отлетел к стене, плюхнулся на пол и застыл, глядя на Хару снизу вверх, как кролик на удава. — Бу! — сказал Хару, оскалившись. — В штаны не наложил? Вам просто повезло с хозяином. Он засмеялся — злым, сухим смехом, в котором не было веселья. Только насмешка. И над этим перепуганным парнем, и над самим собой, который тратит время на такие глупости. Он вернулся на кровать, бросил нож на тумбу. Охранник пулей вылетел из комнаты. Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул дважды — на всякий случай. Хару откинулся на подушку. Скука грызла его изнутри, как крыса. Он хотел двигаться. Хотел бить. Хотел настоящего боя — не с перепуганными мальчишками, а с равным. С тем, кто не боится. С Такэдой. Но Такэда не приходил. После обеда — снова чужие. После полудня — опять. Хару уже начал считать трещины на потолке, когда в коридоре наконец раздались шаги. Он узнал их сразу — тяжёлые, неспешные, но не такие, как всегда. Более медленные. Более... усталые, что ли? Дверь открылась. Рэндзиро Такэда вошёл в комнату, и Хару понял, почему он не приходил весь день. Рубашка на нём была разодрана в клочья. Белая ткань превратилась в лохмотья, пропитанные тёмным — кровью. Свежей, ещё не засохшей. Левая рука висела плетью, замотанная бинтами, из-под которых проступали багровые пятна. Правая — сжимала что-то, но Хару не видел что. На лице — свежие царапины, рассечённая бровь, под глазами синяки. Но глаза — ясные, сухие, без тени боли или страха. Такэда не поздоровался. Не улыбнулся. Не сел в кресло, как обычно. Он просто подошёл к кровати, остановился в метре от Хару, и бросил ему предмет, который держал в правой руке. Нож. Настоящий нож. Танто с чёрной рукоятью, длиной с ладонь, с лезвием, поблёскивающим в свете торшера. Он упал на одеяло, чуть не зацепив ногу Хару, и замер — холодный, острый, пахнущий металлом и ещё чем-то... кровью? Тоже кровью. Хару не притронулся к нему. Смотрел на Такэду широко раскрытыми глазами. Тот точно псих. Весь в крови, с перевязанной рукой, едва стоя на ногах — и он бросает оружие человеку, который мог бы убить его голыми руками. В таком состоянии Такэда не сможет защититься. Не сможет даже позвать на помощь — охрана в другом крыле. А он всё стоял, глядя на Хару. Потом медленно, очень медленно, будто каждое движение давалось с трудом, развернулся, добрался до своего кресла и рухнул в него. Откинул голову на спинку. Закрыл глаза. — Ты живой? — спросил Хару. Голос прозвучал хрипло — от неожиданности, наверное. — Как видишь, — ответил Такэда, не открывая глаз. — Принесу нож завтра, сказал? Вот. Принёс. — Ты идиот, — сказал Хару. — Знаю. — Такэда слабо усмехнулся. — Проверь, хороший ли. Сталь «VG-10», рукоять из чёрного дерева. Баланс как у того, деревянного. Хару наконец взял нож. Пальцы легли на рукоять — идеально. Вес — знакомый. Баланс — тот же. Он сделал короткое движение, разрезая воздух. Клинок свистнул, как змея. — Хороший, — признал Хару. — Спасибо. — Не за что, — выдохнул Такэда. Он сидел в кресле с закрытыми глазами, и Хару видел, как тяжело он дышит. Грудная клетка поднималась и опускалась слишком часто, слишком глубоко. Кровь на рубашке уже начала подсыхать, прилипая к телу. Бинты на руке пропитались насквозь — багровая ткань, почти чёрная. — Ты умрёшь, если не позвать врача, — сказал Хару. — Позову. Потом. — Такэда не шевелился. — Устал. Пять часов в порту. Сначала переговоры, потом стрельба, потом погоня. Потерял троих. Сам в порядке. — Ты не в порядке, — отрезал Хару. — Ты истекаешь кровью. — Это не моя, — сказал Такэда, и впервые в его голосе прозвучала усталость — не играная, не показательная, а настоящая, глубокая. — Больше, чем наполовину — не моя. Но руку задели. Ножом. Неглубоко. Хару смотрел на него. Такэда был уязвим. Слаб. Беззащитен. Впервые за всё время их знакомства. И это открывало возможности. Он мог подойти. Взять настоящий нож — тот самый, который Такэда сам ему бросил. Приставить к горлу. Потребовать ключи, машину, свободу. Или просто перерезать глотку — раз, и всё кончится. Почему он не двигался? Потому что Такэда был единственным, кто обращался с ним как с человеком. Даже сейчас, раненый, умирающий, он пришёл — не послал слугу, не отложил обещание на завтра. Пришёл сам. И бросил нож. Как будто говорил: «Вот. Теперь ты можешь меня убить. Выбирай». Хару выбрал. Он положил нож на тумбу — лезвием от себя, аккуратно, как учили в лаборатории, чтобы не пораниться случайно. Подошёл к креслу. Остановился рядом с Такэдой, глядя на него сверху вниз. — Ты идиот, — повторил он. — Ты мог умереть по дороге сюда. — Но не умер же, — открыл глаза Такэда. В них, сквозь усталость, пробивалась усмешка. — Я живучий. — Меньше, чем я. — Это точно. Хару помолчал. Потом протянул руку и коснулся бинтов на левой руке Такэды. Пальцы его были холодными, как лёд. — Позови врача, — сказал он. — Или я сам перевяжу тебя. Умею. — Откуда? — удивился Такэда. — В лаборатории нас учили и этому, — ответил Хару. — На случай, если оружие повредит хозяина. Мы должны были уметь оказывать первую помощь. Чтобы хозяин не умер до того, как мы доставим его в госпиталь. — Хозяина, — тихо повторил Такэда. — А я для тебя кто? — Пока — идиот с ножом, — сказал Хару. — Не двигайся. Я сейчас. Он отошёл к тумбе, где Миура оставляла аптечку. Открыл, достал бинты, антисептик. Вернулся к креслу, опустился на корточки перед Такэдой. — Снимай рубашку, — приказал он. Такэда послушался. Расстегнул уцелевшие пуговицы, стянул лохмотья с плеч. Торс был в синяках — старых и свежих, в царапинах и ссадинах. Но самой страшной выглядела рана на левом предплечье — глубокая, рваная, как от удара ножом с зазубринами. — Кто тебя так? — спросил Хару, разрывая бинты. — Китаец с кинжалом, — сквозь зубы ответил Такэда. — Я его убил. Он меня — не успел. — Повезло. — Не везение. Навык. Хару обрабатывал рану быстро, без лишних движений. Пальцы его, привыкшие ломать кости и перерезать сухожилия, сейчас двигались с неожиданной нежностью — накладывали мазь, прижимали марлю, заматывали бинт. Такэда смотрел на его руки — длинные, бледные, точёные. И думал о том, какие парадоксы таит в себе этот мир. — Ты мог меня убить, — сказал он. — Зачем лечишь? — Потому что мёртвый ты мне не нужен, — ответил Хару, затягивая узел. — Живой — нужен. Хотя бы пока. — Для чего? — Чтобы кормить. И развлекать. И приносить ножи. Он закончил перевязку, отстранился. Посмотрел на свою работу — аккуратно, профессионально. — В лаборатории похвалили бы, — сказал он. — И дали бы добавку. — Какую добавку? — Морфий. Или укол глюкозы. Иногда просто шоколадку. — Шоколадку я тебе дам, — пообещал Такэда. — Сейчас. — Не сейчас. Сейчас ты ляжешь спать, — сказал Хару. — В своей спальне. А завтра я проверю рану. — Ты не мой врач, — усмехнулся Такэда. — А ты не мой хозяин, — ответил Хару. — Но мы оба притворяемся. Иди. Такэда хотел возразить, но усталость взяла своё. Он медленно поднялся из кресла, пошатнулся — Хару поддержал его за локоть. Твёрдо. Надёжно. — Спасибо, — сказал Такэда. — Иди уже, — буркнул Хару, отпуская его. Он смотрел, как Такэда выходит из комнаты — шатаясь, держась за стену, но не оборачиваясь. Дверь закрылась. Замок снова щёлкнул — на этот раз его заперли. Хару подошёл к тумбе, взял настоящий нож. Покрутил в пальцах, слушая, как лезвие поёт. Потом спрятал его под подушку — рядом с деревянным. Лёг на спину, глядя в потолок. — Идиот, — прошептал он. Но губы его изогнулись в улыбке. Не оскале. Не усмешке. А в самой обычной, почти человеческой улыбке. Он не знал, что с ним происходит. Но знал, что сегодня, впервые за долгое время, ему не хотелось никого убивать. И это было странно. И страшно. И, наверное, это и есть то самое, о чём пела та женщина на пластинке. То, чему нет названия.