1993-й год

На следующий день дверь открылась около полудня. Хару узнал шаги ещё до того, как лязгнул замок. Уверенные, но не тяжёлые — без обычной брони из костюма и оружия. Такэда вошёл в комнату, и Хару на мгновение замер, разглядывая его. На нём были простые серые домашние штаны, мягкая чёрная футболка с коротким рукавом, открывающая татуировку на предплечье — карп по-прежнему плыл вверх по течению. Ни часов, ни обуви — только белые носки на босу ногу. На перевязанной левой руке повязка сменилась на свежую — аккуратную, явно сделанную не им самим. Такэда выглядел... обычным. Уязвимым. И это было страннее, чем если бы он вошёл в бронированном костюме с сигарой в зубах. — Здравствуй, Хару, — сказал он. В руке он держал маленькую плитку в золотистой обёртке. «Meiji». Молочный шоколад. Хару узнал эту марку — её иногда давали в лаборатории за особые заслуги, но ему доставалось редко. Он был слишком непослушным. — Принёс, как обещал, — Такэда бросил шоколадку на кровать. Та приземлилась рядом с бедром Хару, тихо шурша фольгой. — Завтрак, обед и ужин уже съел. Это десерт. Хару взял плитку. Повертел в руках, разглядывая этикетку. Не открыл. — Ты не умрёшь, если съешь, — усмехнулся Такэда, садясь в своё кресло. — Не отравлено. — Я знаю, — ответил Хару. — Если бы хотел отравить — выбрал бы что-то более изощрённое. Шоколад — только испортишь. Он всё же развернул обёртку, отломил квадратик, положил в рот. Сладкое, чуть горьковатое, тающее на языке удовольствие. Закрыл глаза на секунду. В лаборатории шоколад был сухим, безвкусным — эрзац, смесь какао-порошка с сахарозаменителем. Настоящий — другой. — Хорошо? — спросил Такэда. — Нормально, — буркнул Хару, пряча оставшуюся плитку под подушку — рядом с ножами. Такэда наблюдал за ним с лёгкой улыбкой. Потом подался вперёд, опираясь локтями на колени. — У меня есть мысль, Хару. Сегодня хорошая погода. Дождь кончился, солнце, температура — семнадцать градусов. Я хочу выйти во двор. Хару насторожился. Это могла быть ловушка. Проверка. Или просто очередная игра. — Но я пока не могу доверять тебе в вопросах побега, — продолжил Такэда. — Если пообещаешь, что не убежишь, мы пойдём прогуляемся. Здесь красивая природа. Сад, пруд, камни. Тишина. Хару усмехнулся — криво, с вызовом. — Я могу соврать, — сказал он. — Сказать «да, обещаю», а потом перерезать тебе горло первым же камнем и перелезть через забор. И ты ничего не сделаешь, потому что ты без оружия, раненый и вообще идиот. — Можешь, — спокойно кивнул Такэда. — Но не сделаешь. — Почему это? — Хару прищурился. — Думаешь, знаешь меня? — Думаю, что если бы ты хотел меня убить, ты бы сделал это вчера. Когда я лежал в кресле, истекая кровью, а рядом лежал настоящий нож, который я сам тебе бросил. — Такэда говорил ровно, без напора. — Ты не убил. Ты перевязал меня. И сказал, что мёртвый я тебе не нужен. — Это была тактика, — отрезал Хару. — Живой ты приносишь еду. И ножи. — И шоколад, — добавил Такэда. — Не забывай про шоколад. Хару замолчал. Пальцы гладили край одеяла. — Я не верю тебе, — сказал он наконец. — И не надо, — пожал плечами Такэда. — Верь своим инстинктам. Они тебя ещё не подводили. А мои инстинкты говорят мне: с тобой можно выйти в сад, и ты не сбежишь. Не сегодня. — С чего такая уверенность? — С того, что ты до сих пор здесь, — просто ответил Такэда. — Дверь в твою комнату не запирали уже три дня. Ты мог выйти в коридор в любой момент. Мог убить охрану. Мог попытаться перелезть через забор. — Он развёл руками. — Ты не сделал ничего. Ты лежал на кровати, ел мою еду, дразнил деревянным ножом перепуганных мальчишек и ждал меня. Не побега, а меня. Хару дёрнулся, будто от пощёчины. — Я не ждал тебя! — Ждал, — мягко сказал Такэда. — И сейчас ждёшь. Потому что я единственный, кто с тобой разговаривает как с человеком, а не как с оружием. Тишина повисла в комнате. За фанерой на окне — солнце, золотое, настоящее. Хару не видел солнца уже... он не помнил, сколько времени прошло с момента, как его привезли в этот дом. Неделю? Две? В лаборатории не было окон. Только лампы дневного света, которые никогда не гасли. — Если я выйду во двор, — медленно сказал Хару, — и не сбегу... это не значит, что я тебе доверяю. — Я и не прошу доверия, — ответил Такэда. — Я прошу прогулки. Один час. Потом вернёмся. Ты снова ляжешь на эту кровать, спрячешь нож под подушку и будешь ненавидеть меня дальше. Но ты хотя бы увидишь небо. Хару сжал челюсти. Небо. Он помнил небо. Оно было синим, иногда серым, иногда — как сейчас — золотым от солнца. В лаборатории не было неба. Только потолок. — Если я сбегу, — сказал он, — ты не сможешь меня остановить. Раненый, без охраны. — Значит, не сбегай, — улыбнулся Такэда. — Хотя бы сегодня. Ради интереса. Посмотрим, что будет. Хару долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на фанеру на окне — щель, в которую пробивался тонкий луч света. — Ладно, — сказал он. — Пойдём. Но я беру нож. — Какой? Деревянный? — Настоящий. Такэда помолчал секунду, взвешивая. Потом кивнул. — Хорошо. Бери. Но если ты его достанешь — я буду защищаться. И без обид. — Не достану, — сказал Хару, вставая с кровати. — Сегодня. Он подошёл к подушке, взял танто с чёрной рукоятью, сунул за пояс домашних штанов — ткань была плотной, держала хорошо. Повернулся к Такэде. — Идём. Такэда направился к двери. На пороге обернулся. — Хару. — Что? — Ты не наденешь обувь? На улице холодно. Хару посмотрел на свои босые ступни — бледные, с длинными пальцами. Потом на Такэду. — Не надо, — сказал он. — Я привык. Они вышли в коридор. Хару впервые за много дней оказался за пределами спальни. Коридор был длинным, залитым солнечным светом из высоких окон — тех самых, которые он пытался разбить в первый раз. Теперь стекла были бронированными, но свет пропускали хорошо. Хару шёл босиком по тёплому дереву пола, чувствуя, как Такэда идёт сзади — не обгоняет, не подгоняет. Просто рядом. Они спустились по лестнице — широкой, дубовой, с резными перилами. На первом этаже Хару заметил охрану — двое мужчин в чёрном, без оружия на виду, но с характерной квадратной линией под мышками. Они не остановили их. Только поклонились Такэде и скосили взгляды на Хару. — Не нападай на моих людей, — сказал Такэда, открывая входную дверь. — Они нервные после твоего представления с деревянным ножом. — Пусть нервничают, — ответил Хару, переступая порог. — Это полезно для тонуса. И тут он вышел на улицу. Солнце ударило в глаза — непривычно яркое после полумрака комнаты. Хару зажмурился, поднял голову к небу. Синее. Чистое. Без единого облачка. Он вдохнул — воздух пах землёй, травой, хвоей. Не лабораторией. Не потом и антисептиками. Он стоял на крыльце, босой, в домашних штанах и футболке, с ножом за поясом, и чувствовал, как ветер треплет его длинные чёрные волосы. — Ну как? — спросил Такэда, останавливаясь рядом. — Терпимо, — сказал Хару, не открывая глаз. Но губы его чуть дрогнули. Не в усмешке. В чём-то, что Такэда не решился бы назвать улыбкой. Но очень похожем. — Пошли, — сказал Такэда. — Я покажу тебе пруд. Он пошёл вперёд — медленно, чтобы Хару мог идти рядом. И Хару пошёл. Не сбежал. Не убил. Просто пошёл за человеком, который принёс ему шоколад и обещал небо. И это был первый шаг. Не к свободе — к чему-то другому. Чему-то, у чего не было названия в лабораторных протоколах. Но оно было. И оно дышало. И пахло весной. Пруд был небольшим, но идеально вписанным в ландшафт — овальная чаша, выложенная тёмным камнем, по краям — ирисы и низкие клены, только начинающие распускать первую зелень. Вода казалась чёрной из-за тени деревьев, но на солнце, в центре, она светилась изумрудом. На поверхности плавали рыбы. Хару замер на краю, не решаясь подойти ближе. Он узнал их — по картинкам, по фотографиям в лабораторных учебниках. Кои. Японские карпы кои. Белые с красным, чёрные с золотом, пятнистые, как мрамор. Они двигались медленно, важно, иногда всплывая к поверхности, чтобы подхватить ртом воздух. — Иди сюда, — позвал Такэда. Он уже стоял на деревянном мостике, перекинутом через самую широкую часть пруда. Мостик был старым, с потрескавшимся лаком, но надёжным — перила из бамбука, доски, которые не прогибались под весом. Хару шагнул на мостик. Босые ступни ощутили тёплое, шершавое дерево. Он подошёл к Такэде, остановился рядом, глядя в воду. Кои подплыли ближе — наверное, думали, что их будут кормить. — Красивые, правда? — сказал Такэда. — Моя мать разводила их. После её смерти я продолжил. Сейчас здесь около тридцати штук. Некоторые живут больше двадцати лет. Хару молчал. Смотрел на рыб. Белая с алым пятном на спине всплыла почти к самой поверхности, пошевелила плавниками — нежными, полупрозрачными, как лепестки. — Видел когда-нибудь таких вживую? — спросил Такэда, поворачиваясь к нему. Хару покачал головой. — Нет. Только картинки. В лаборатории у нас были базы данных. Фото, видео, схемы. Всё, что могло понадобиться в реальном мире. — Он помолчал. — Но они... другие. — Другие? — На картинках они плоские. Мёртвые. А эти... — Хару запнулся, подбирая слова. — Они дышат. Я вижу, как жаберные крышки двигаются. Как чешуя блестит. Как они смотрят на меня. — Рыбы не умеют смотреть, — усмехнулся Такэда. — Умеют, — твёрдо сказал Хару. — Они видят меня и решают, опасен я или нет. — Он помолчал. — Я опасен. Для них. Одно движение — и одна из них умрёт. Несколько движений — весь пруд превратится в море трупов. Он сказал это спокойно, как факт. И сам удивился тому, что не хочет этого делать. Хару смотрел на рыб, и внутри него что-то шевелилось — не жалость, нет. Какое-то смутное, незнакомое чувство. Эти рыбы были прекрасны. Они были живы, хоть и в загоне. Но кажется, их вырастили для этого пруда. И им было тут хорошо. Даже в неволе. В лаборатории не было ничего живого, кроме подопытных. Только белые стены, лампы, запах антисептиков. И клетки. Всегда клетки. — О чём задумался? — спросил Такэда. Хару поднял взгляд. Такэда стоял рядом, опираясь на перила, и смотрел на него — не на рыб, на него. Глаза щурились от солнца, в уголках глаз угадывались мелкие морщинки. Он выглядел так, будто любовался. Любовался Хару. — О рыбах, — ответил Хару. — И о клетках. — О каких клетках? — О том, что этим рыбам здесь хорошо. Они не знают другой воды. Не видели рек, озёр, океана. Может быть, они думают, что весь мир — это этот пруд. И им этого достаточно. — А ты? — спросил Такэда. — Тебе достаточно? Хару долго молчал. Солнце грело макушку, ветер трепал его длинные волосы. Кои плавали внизу, беззаботные, красивые, по-своему счастливые. — Нет, — сказал он наконец. — Я знаю, что есть океан. Я никогда его не видел, но я знаю. И я хочу его увидеть. — Увидишь, — пообещал Такэда. — Когда-нибудь. — Ты отпустишь меня? — Я сказал: «увидишь». Не обязательно, что я буду рядом. Может быть, ты уйдёшь сам. Хару посмотрел на него. Прищурился. — Ты говоришь загадками. — Жизнь — загадка, — улыбнулся Такэда. — Особенно твоя. Он оттолкнулся от перил, достал из кармана штанов маленький пакетик с кормом. Насыпал немного в ладонь, бросил в воду. Кои оживились, засуетились, забивая хвостами воду. — Покорми, — предложил Такэда, протягивая пакетик. Хару взял. Насыпал в ладонь — серые, пахнущие рыбой гранулы. Бросил в воду. Рыбки бросились к корму, толкаясь, выпрыгивая из воды наполовину. — Жадные, — заметил Хару. — Голодные, — поправил Такэда. — Как и ты, когда я впервые принёс тебе еду. Хару бросил остатки корма, стряхнул крошки с ладони. Посмотрел на свою руку — чистую, сильную, с длинными тонкими пальцами. Руку убийцы, которая только что кормила рыб. — Ты специально привёл меня сюда? — спросил он. — Чтобы я увидел, что даже в неволе можно жить, если о тебе заботятся? — Может быть, — ответил Такэда. — А может быть, я просто хотел показать тебе что-то красивое. Потому что в твоей жизни слишком мало красоты. — В моей жизни не было ничего, кроме боли, — сказал Хару. — Красота — это для тех, кто может себе её позволить. — Теперь можешь себе позволить и ты, — сказал Такэда. — Хотя бы пока живешь здесь. Они стояли на мостике, глядя на воду. Кои успокоились, снова начали плавать медленно, важно. Солнце поднялось выше, и тени от кленов стали короче. — Такэда, — сказал Хару. — Мм? — Если я когда-нибудь сбегу... я хочу, чтобы ты знал: это не из-за тебя. Это из-за того, что я не могу жить в пруду. Даже если он очень красивый. Такэда повернулся к нему. Посмотрел долгим, внимательным взглядом. — Я знаю, — сказал он. — И когда ты решишь уйти — если решишь — я не буду стрелять тебе в спину. Я просто посмотрю, как ты уходишь. И запомню. — Зачем? — Чтобы помнить, что я мог удержать, но не удержал. И чтобы в следующий раз, когда кто-то захочет уйти, я поступил иначе. Хару нахмурился. — Ты говоришь странные вещи. — Я говорю правду, — ответил Такэда. — Просто ты не привык её слышать. Он похлопал Хару по плечу — легко, почти по-дружески. И пошёл обратно к дому, не оборачиваясь. Хару остался на мостике один. Смотрел на рыб, на воду, на тени от кленов. Потом поднял голову к небу — синему, бесконечному, такому далёкому. — Я сбегу, — подумал он. — Но не сегодня. И почему-то эта мысль не принесла облегчения. Только лёгкую, странную грусть, которой он никогда раньше не чувствовал. Он побрёл за Такэдой, босиком по тёплым доскам мостика, по мягкой траве, по гравийной дорожке. Нож за поясом приятно холодил поясницу. Солнце светило. Рыбы плавали в пруду. А человек, который купил его как вещь, ждал у крыльца, чтобы открыть дверь и проводить обратно в комнату. Не в клетку. В комнату. И Хару вдруг подумал: а есть ли разница? Между клеткой и комнатой? Между прудом и океаном? Он не знал. Но хотел узнать. И это «хотел» было важнее всех обещаний и планов побега. Они вернулись в комнату, и Хару сразу почувствовал разницу. Здесь, за стенами, воздух был другим — спёртым, даже с открытой форточкой. После улицы, после солнца и ветра, спальня казалась клеткой. Красивой, дорогой, но клеткой. Хару сел на кровать, положил нож на тумбу — рядом с деревянным. Тихо. Не глядя на Такэду. Тот закрыл дверь, но не запер. Подошёл к стереосистеме — старому, ламповому усилителю, который Хару раньше не замечал. Поставил пластинку. Та зашипела, заскрежетала, а потом из динамиков полилась музыка — другая, не та, что в прошлые разы. Медленная, тягучая, с женским голосом, который пел по-английски. Хару не понимал слов, но чувствовал: о чём-то потерянном. О чём-то, что нельзя вернуть. Такэда опустился в кресло, вытянул ноги. Достал сигару — новую, ещё в целлофане — и неторопливо раскурил. Затянулся, выпустил дым в потолок. Дым таял под балдахином, смешиваясь с запахом лаванды и трав, которые принесли с улицы на одежде. — Я хочу тебя, Хару, — сказал он прямо. Без намёков, без игры. Голос ровный, как будто обсуждал погоду. — Но ты мне не позволишь, это факт. Хару не дёрнулся. Только сжал пальцами край одеяла. — Однако, — продолжил Такэда, — может, мы заключим сделку? — Какую сделку? — голос Хару прозвучал глухо, с хрипотцой. — Что ты хочешь за то, чтобы разрешить к себе прикоснуться? Хару повернул голову. Посмотрел на Такэду долгим, тяжёлым взглядом. В чёрной глубине его глаз бушевала буря — не та, что раньше, когда он хотел убивать. Другая. Более сложная. В ней смешались злоба, любопытство и что-то, чему он не знал названия. — Даже если я соглашусь, — сказал он медленно, — я буду вырываться. Я буду причинять тебе боль. Я укушу тебя до крови. Я сломаю тебе пальцы, если ты сунешь их не туда. — Он оскалился. — Ты этого хочешь? Боя? Драки? — Нет, — спокойно ответил Такэда, стряхивая пепел в пустую чашку. — Я хочу тебя. Не твою боль и не твою ярость. Просто тебя. Твоё тело. Твоё тепло. Твой запах. — Он помолчал, глядя на клубы дыма. — Если ты будешь вырываться — я остановлюсь. Если укусишь — я улыбнусь и уйду. Потому что мне не нужна твоя злость. Мне нужно твоё любопытство. — Ты ненормальный, — сказал Хару, но в его голосе не было силы. Скорее растерянность. — Возможно, — кивнул Такэда. — Но ты не ответил на вопрос. Что ты хочешь? За прикосновение. Одно прикосновение. Туда, куда я скажу. Хару замолчал. Пальцы гладили одеяло — медленно, задумчиво. Он думал. Впервые в жизни он думал не о побеге, не о том, как выжить, не о том, как убить следующую цель. Он думал о том, чего он хочет. — Информацию, — сказал он наконец. — Ты будешь отвечать на мои вопросы. Честно. Без недомолвок. — О чём? — О себе. О том, кто ты. О твоих делах. О мире за стенами этого дома. — Хару посмотрел ему прямо в глаза. — Я двадцать три года жил в клетке. Я ничего не знаю о том, что происходит на самом деле. Учёные рассказывали мне только то, что нужно для выполнения заданий. Теперь я хочу знать всё. Такэда затянулся сигарой, выпустил дым. На его лице не было удивления. Только лёгкая, задумчивая улыбка. — Информация — дорогая вещь, Хару. Что ты даёшь взамен? — То, что просишь, — ответил Хару. — Прикосновение. Одно. Потом — следующий вопрос. Следующее прикосновение. Торг, как на базаре. — Ты торгуешь своим телом, — тихо сказал Такэда. — Я торгую тем, что у меня есть, — отрезал Хару. — Еды у меня нет. Денег нет. Оружие ты дал сам. Осталось только тело. Ты его хочешь — я готов продать. Но по моей цене. Такэда замолчал. Долго смотрел на Хару — на его бледное, острое лицо, на длинные волосы, падающие на плечи, на руки, сжимающие одеяло. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Первый вопрос. Задавай. Хару не ожидал, что он согласится так быстро. На секунду растерялся, но быстро взял себя в руки. — Почему ты не убил меня, когда я напал на тебя в первый раз? — спросил он. — Ты мог. У тебя был шприц. Ты вколол мне дозу, но не смертельную. Почему? — Потому что ты был красив в своей ярости, — ответил Такэда без паузы. — Как дикий зверь, которого никогда не гладили. Мне стало интересно, что будет, если не убивать. Если попробовать приручить. — Я не приручаюсь, — сказал Хару. — Посмотрим, — улыбнулся Такэда. — Это был вопрос. Ты задал — я ответил. Теперь моя очередь. Он поднялся из кресла. Медленно, чтобы Хару видел каждое движение. Подошёл к кровати. Остановился в полуметре. — Сними футболку, — сказал он. Хару не шелохнулся. — Это прикосновение? — спросил он. — Нет. Это подготовка. Я хочу видеть твою кожу. Хару помолчал секунду. Потом стянул футболку через голову — рывком, резко, как сдирают бинты. Остался в одних штанах. Бледное тело, худое, но мускулистое, без единого шрама. Только татуировка на загривке — крошечная, похожая на чип. — Я не замерзну, — сказал он. — Делай что хотел. Такэда протянул руку. Не к груди, не к животу — к плечу. Провёл пальцами от ключицы до локтя, легко, почти невесомо. Хару вздрогнул, но не отшатнулся. — Одно, — сказал Такэда. — Твоя очередь. — Кто на тебя напал вчера? — спросил Хару. — Не просто «китайцы». Кто конкретно? Им нужен был ты или твоя территория? — Конкретно — клан Ван из Шанхая. Им нужен был контейнер с оружием, который я вёл через порт. Они думали, что я ослаб после истории с... — он запнулся, — после того, как я купил тебя. Некоторые считают, что я потратил слишком много денег на игрушку и теперь не смогу защитить свои дела. Они ошиблись. — А если бы я тебя убил? — спросил Хару. — Это был бы второй вопрос, — улыбнулся Такэда. — Сначала — моя очередь. Он снова подошёл ближе. Теперь его пальцы коснулись груди Хару — там, где под бледной кожей билось сердце. Часто, как у загнанного зверя. Такэда надавил чуть сильнее, чувствуя каждый удар. — Не дёргайся, — прошептал он. — Я не дёргаюсь, — ответил Хару сквозь зубы. — Я просто считаю удары. Если ты не уберёшь руку через три секунды, я сломаю тебе запястье. — Три, — сказал Такэда, убирая ладонь. — Я и сам умею считать. И хочу задать вопрос. — Хорошо, — выдохнул Хару. — Но я не отвечу прикосновением. Такэда усмехнулся и кивнул. — Что ты чувствуешь, когда я до тебя дотрагиваюсь? Не надо красивых слов. Просто опиши. Хару отвернулся к стене. Молчал долго — так долго, что Такэда уже подумал, не пропустит ли он очередь. — Как будто меня режут, — сказал Хару в стену. — Но не больно. А... страшно. Я не знаю, что будет дальше. Моё тело не понимает, расслабляться или бить. Оно хочет бить. Но... не бьёт. — Почему? — Потому что тебе не больно, когда я бью, — сказал Хару. — Ты улыбаешься. Это бесит. Такэда тихо засмеялся — не зло, а почти нежно. — Твой вопрос, — сказал он. Хару повернулся. Посмотрел на него — в упор, не моргая. — Если я не сбегу, — сказал он, — если я останусь здесь... ты когда-нибудь убьёшь меня? Не за побег, не за предательство. Просто так, потому что я стану не нужен? Такэда перестал улыбаться. Его лицо стало серьёзным, почти суровым. — Я не убиваю тех, кем дорожу, — сказал он. — А я начинаю дорожить тобой, Хару. Это опасно. Для нас обоих. Но это правда. — Ты не ответил, — сказал Хару. — Ответил. Ты просто не расслышал. Он снова протянул руку. На этот раз — к лицу. Коснулся щеки Хару, провёл большим пальцем по скуле, по губе, чуть приоткрытой. — Третье прикосновение, — сказал он. — Ты можешь укусить. Хару не укусил. Только смотрел, не отводя глаз, чувствуя, как чужое тепло расползается по лицу, как пальцы пахнут табаком и ещё чем-то — кожей, потом, жизнью. — Ты не боишься, что я убью тебя во сне? — спросил он. — Ты не убьёшь, — ответил Такэда, убирая руку. — Ты сам сказал: мёртвый я тебе не нужен. Как и ты — мне. — А спящий? — Спящего можно связать и трахнуть, — усмехнулся Такэда. — Но я не буду. Я хочу, чтобы ты сам сказал «да». Или хотя бы не говорил «нет». — Не дождёшься, — сказал Хару. — Посмотрим, — повторил Такэда. Он отошёл от кровати, снова сел в кресло. Взял сигару — она почти догорела. Затянулся в последний раз, затушил о край пепельницы. — На сегодня хватит, — сказал он. — Ты ответил на мои вопросы. Я — на твои. Завтра продолжим. — А если я не захочу продолжать? — спросил Хару. — Тогда не будешь. — Такэда поднялся, направился к двери. — Я не насилую. Я торгуюсь. Ты передумал — я ушёл. Он уже взялся за ручку, когда Хару сказал: — Юки. Такэда обернулся. — Я подумаю, — сказал Хару. — О твоём предложении. Не сегодня. Потом. — Хорошо, — кивнул Такэда. — Я подожду. Он вышел. Дверь не запер. Хару сидел на кровати, голый по пояс, и смотрел на закрытую дверь. Нож был рядом — лезвие блестело в свете торшера. Он мог бы взять его, выйти в коридор, убить всех, кто попадётся, и сбежать. Но он не двигался. Вместо этого он лёг на спину, накрылся одеялом и закрыл глаза. Пальцы гладили край простыни — медленно, успокаивающе. Перед внутренним взором стояли рыбы кои. Они плавали в чёрной воде, нежные и беззащитные. Он мог их убить. Не захотел. Почему? Почему он не убивает этого человека, который прикасается к нему, как к чему-то хрупкому? Почему он не сбегает, когда дверь открыта? Хару не знал ответов. Но знал, что сегодня ему не хотелось ни убивать, ни убегать. Хотелось слушать музыку — ту, что играла на пластинке. И чувствовать на лице чужое тепло, которое уже начало остывать. Он уснул под женский голос, который пел о чём-то потерянном. И ему снился океан. Бесконечный, синий, свободный. Но в этом океане почему-то не было рыбы. Только один человек на деревянном мостике, который смотрел на него и улыбался. Хару проснулся среди ночи, чувствуя, как бьётся сердце. Дверь была всё так же приоткрыта. Свет из коридора падал на пол золотой полосой. Он повернулся на бок, подтянул колени к груди и снова закрыл глаза. Побег подождёт. Ещё один день. Только один.