1993-й год

Вещи принесли на второй день после их разговора на мостике. Слуга — незнакомый, молодой, с дрожащими руками — зашёл в комнату с подносом, на котором вместо еды лежали шахматы из слоновой кости и чёрного дерева, три деревянные головоломки (одна из них — знаменитая коробка химэ-бако, которую нужно было открыть серией движений), толстый блокнот в кожаной обложке и набор карандашей — простых и цветных. «Фабер-Кастелл», графит, твёрдость разная. — Оябун велели передать, чтобы вы не скучали, — пробормотал слуга, поклонился и выскользнул за дверь быстрее, чем Хару успел его рассмотреть. Хару смотрел на дары. Шахматы — дорогие, антикварные. Фигурки вырезаны вручную, у каждой — своё лицо. Головоломки — для терпеливых. Блокнот — чистый, пахнущий новой бумагой. Карандаши. Хару взял один — графитовый, мягкий — и усмехнулся. В лаборатории им не доверяли острые предметы. Вилки, ножи, ножницы — всё под присмотром. А карандаш — это оружие. То же самое, которым он вырубил охранника в первый день. Такэда знал. И всё равно прислал. — Чтобы я не умер со скуки, — пробормотал Хару, крутя карандаш в пальцах. — Или чтобы я не убил никого от скуки. Тонкая грань. Он отложил карандаш. Шахматы и головоломки его не заинтересовали. Он взял блокнот — листы были плотными, дорогими, не промокали от пальцев. Полистал. Пусто. Белое поле для записей — или для рисунков. Или для планов побега. Он отложил блокнот на тумбу и вернулся к своим занятиям. Такэда не приходил. Первый день Хару почти не заметил отсутствия. Он отрабатывал удары перед зеркалом — те, что показал в день получения деревянного ножа. Добавил новые, вспомнив забытые техники. Ладонь — в горло. Пальцы — в глаза. Колено — в пах. Пятка — по коленной чашечке. Всё, что годится для боя без оружия, когда враг сильнее и тяжелее. Он двигался по комнате бесшумно, босиком, паркет скрипел только под его тяжестью в тех местах, где доски расходились. Нога не болела. Тело слушалось идеально. На перерыв садился на кровать, пил чай, который приносили слуги, и думал. Думал о Такэде. Он злился на себя за это. Но мысли лезли в голову, как вода в тонущий корабль — сквозь все щели, которые он пытался заткнуть. Почему его нет? Что он делает? С кем он? Жив ли вообще после той драки в порту? — Плевать, — сказал Хару вслух, и его голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Ему плевать на меня. Я просто покупка. Вещь, которую можно запереть и забыть. Но он сам не верил в свои слова. На второй день он начал рисовать. Взял простой карандаш, открыл блокнот на первой странице. Пальцы замерли на секунду — он не знал, что рисовать. В лаборатории его не учили искусству. Только схемам, картам, анатомическим атласам. Но рука пошла сама. Рыбы кои. Он набросал контуры — сначала одну, потом вторую, потом пятнистую, что плавала ближе всех к мостику. Карандаш ложился на бумагу мягко, линии получались неуверенными, но живыми. Хару не видел результата — он сосредоточился на процессе, на том, как грифель скользит по шершавой поверхности, как рождается из ничего форма. Когда он закончил, на листе было пять рыб. Кривые, неправильные, но узнаваемые. Хару смотрел на них, и внутри него шевелилось что-то — не гордость, нет, что-то более сложное. Он вырвал лист, хотел скомкать, но передумал. Положил обратно в блокнот, закрыл и убрал под подушку — рядом с ножами. На второй же день он начал представлять, как убивает Такэду. Не потому, что хотел. А потому, что боялся разучиться. Он закрывал глаза и прокручивал сценарии. Рука с ножом — входящее движение под рёбра. Пальцы — на сонную артерию. Удар сзади — основанием ладони по затылку. Всё чисто, всё быстро, всё эффективно. Так, как учили в лаборатории. Он представлял лицо Такэды в момент смерти — удивлённое? спокойное? — и чувствовал пустоту. Не радость. Не облегчение. Не удовлетворение. Пустоту. — Я мог бы, — шептал он в потолок. — Я могу. Я быстрее, сильнее, смертоноснее. Он даже не успеет позвать на помощь. Но внутри кто-то другой — слабый, глупый, тот, кого он не знал и не понимал, — возражал: «Но ты не хочешь». — Хочу, — отвечал Хару. — Должен хотеть. Он мой враг. Он держит меня в клетке. Он хочет меня трахнуть. «А ещё он приносит тебе шоколад, — шептал внутренний голос. — И показывает рыб. И говорит с тобой как с человеком. И не запирает дверь». Хару сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и ему хотелось выть от бессилия. На третий день он почти сломался. Он стоял у окна, смотрел на фанеру, за которой угадывался солнечный свет, и чувствовал, как внутри разрастается что-то вязкое, липкое, похожее на страх. Он не боялся за себя. Он боялся, что Такэда больше не придёт. Что его убили. Что он забыл о Хару. Что эта комната — новая клетка, которая будет длиться вечно, и он никогда больше не увидит того, кто смотрел на него с улыбкой и называл «Весна». — Идиот, — сказал он себе, глядя в отражение в тёмном стекле. — Слабак. Курица. Приручили тебя, да? Дали шоколадку, показали рыбок — и ты уже скулишь, как побитый пёс? Он отвернулся от окна. Подошёл к кровати. Взял нож — настоящий, с чёрной рукоятью. Покрутил в пальцах, чувствуя знакомый вес. Поднёс лезвие к горлу — не для того, чтобы порезать, а чтобы почувствовать холод. Металл пах железом, маслом и чем-то чужим. — Я убью его, — сказал Хару ножу. — Когда он вернётся, я воткну тебя в его сердце. И всё кончится. Нож молчал. Только блестел в лучах заходящего солнца. Хару опустил его. Положил на тумбу. Прошёлся по комнате, хрустя пальцами. Сделал несколько глубоких вдохов, как учили в лаборатории, чтобы успокоить сердцебиение. Это было бессмысленно. Сердце колотилось как бешеное. Не от страха — от унижения. Он становился ручным. Приручённым. Дрессированным. Это бесило. Бесило до скрежета зубов, до дрожи в руках, до того, что он ударил кулаком в стену — глухо, оставив в гипсокартоне вмятину. Бесило то, что он держался под болью столько лет. Выдерживал пытки, голод, унижения. Стонал, но не сдавался. Кусался, но не вилял хвостом. А по итогу сдался в руках нежного главы мафии, который мыл его в ванне и кормил с руки? Бред. Просто бред. — Это не сдача, — сказал он себе. — Это тактика. Я жду. Коплю силы. Изучаю врага. Но враг не приходил три дня. И Хару ловил себя на том, что не изучает — ждёт. Смотрит на дверь. Прислушивается к шагам в коридоре. И каждый раз, когда кто-то проходил мимо, сердце подпрыгивало и падало, когда шаги удалялись. — Это пройдёт, — сказал он себе вечером третьего дня, сидя на кровати с блокнотом в руках. — Он вернётся. Я убью его. Или не убью. Или... я не знаю. Он открыл блокнот на странице с рыбами. Провёл пальцем по линиям, чувствуя карандашную пыль. — Ты не вернёшься, — прошептал он. — И это будет лучше. Для нас обоих. Но даже когда он это говорил, не верил ни одному слову. Он ждал. Он ненавидел себя за ожидание. И продолжал ждать. А в доме было тихо. Слишком тихо. Только ветер гулял по коридорам, где-то далеко играла музыка — та же пластинка, которую Такэда ставил в последний раз. Хару закрыл глаза, прислушиваясь к голосу певицы. Она пела о том, что потерянное не вернуть. И Хару вдруг подумал: а можно ли потерять то, чего никогда не имел? Он не знал. Но чувствовал, что теряет себя. Того себя — дикого, непокорного, который хотел только свободы. И на его место приходит что-то другое. Кто-то, кто рисует рыб и ждёт человека с шоколадом. — Нет, — сказал он вслух, резко, как пощёчину. — Я не сдамся. Я вырвусь. Я убью. Я... Он не договорил. Шаги. В конце коридора. Тяжёлые, уверенные. Те самые, которые он ждал три дня. Хару замер. Блокнот выпал из рук и упал на пол, раскрывшись на странице с рыбами. Он не поднял его. Смотрел на дверь. Сердце колотилось где-то в горле. — Идиот, — прошептал он в последний раз — себе, этому чувству, всему миру. Дверь открылась. Он вошёл не так, как обычно. Не с порога — с полшага, задержавшись на секунду в дверном проёме, будто собирался с мыслями. Был загоревшим — лицо и шея золотисто-коричневые, руки до локтей тоже, а выше, под закатанными рукавами льняной рубашки, виднелась бледная кожа. Пришел. Уставшим, но целым. Под глазами тени, на скуле — свежий порез. Волосы выгорели на солнце, стали светлее, с рыжиной. В левой руке — коробка, перевязанная бечёвкой, без надписей. Правая — свободна, без сигары, без стакана. На лице его было странное выражение. И спокойствие, и радость, но также и задумчивость. Как у человека, который решил важный вопрос и теперь обдумывает, как преподнести ответ. — Хару, — сказал он. Не «здравствуй». Не «я вернулся». Просто имя. Как будто оно было ответом на всё. Хару сидел на кровати. Ноги на полу, босые ступни упираются в паркет. Руки сжаты в кулаки на коленях. Лицо — каменное, только глаза горят — чёрным огнём, в котором смешались злоба, облегчение и то самое унизительное ожидание, которое он не мог себе простить. — Долго, — сказал он. Голос — сухой, ровный, без интонации. — Дела, — ответил Такэда, прикрывая дверь. Замок не щёлкнул — он снова не запер. — Фукуока. Три дня. Море, солнце, переговоры, одна стрельба. — Он усмехнулся, коснувшись пластыря на скуле. — Эта — царапина. Пуля прошла мимо. — Повезло, — сказал Хару. — Не везение. Навык. Я же уже говорил. — Такэда сделал шаг в комнату и замер. Взгляд его упал на пол — туда, где раскрытый блокнот лежал на паркете, страницей с рыбами вверх. Хару проследил за его взглядом. Внутри всё оборвалось — не от страха, от стыда. Он не успел поднять, не успел спрятать, и теперь этот человек увидит его слабость. Его рыбок. Его... Такэда опустил коробку на тумбу, наклонился и поднял блокнот. Держал в руках осторожно, как что-то хрупкое. Рассматривал рисунок долго — молча, с выражением, которое Хару не мог прочитать. — Это те рыбы, — сказал Такэда. — Из пруда. — Да, — ответил Хару сквозь зубы. — Скучно было. Карандаши прислал ты. — Знаю. — Такэда перевернул страницу. Пусто. Дальше — ещё пусто. Только первая была занята. Он закрыл блокнот, положил на тумбу рядом с коробкой. Повернулся к Хару. — Ты хорошо рисуешь. — Я не рисую. Я копирую. Лаборатория учила нас копировать, чтобы запоминать формы. — Это не копия, — сказал Такэда. — Это взгляд. Ты смотрел на них и видел не просто рыб. Ты видел их... жизнь. Это не копирование. Хару хотел возразить, но не нашёл слов. Отвернулся к стене, пряча лицо. — Ты был один три дня, — сказал Такэда, садясь в кресло. Устало, тяжело, но с какой-то новой лёгкостью — как человек, который вернулся домой после долгой дороги. — Скучал? — Нет, — слишком быстро ответил Хару. — Врёшь, — спокойно заметил Такэда. — Ты скучал. Я тоже. Хару дёрнулся, как от удара. — Ты не можешь скучать по вещи, — сказал он, не поворачиваясь. — Я вещь. Ты сам сказал: покупка. — Я передумал, — ответил Такэда. — Ты не вещь. Ты — Хару. И я скучал. Тишина повисла в комнате. За фанерой на окне — солнце, золотое, уже вечернее. Где-то в доме тихо играла музыка — не пластинка, радио. — Что в коробке? — спросил Хару, не оборачиваясь. — Подарок. — Такэда поднялся, взял коробку, подошёл к кровати. Сел на край — близко, но не касаясь. Положил коробку на одеяло между ними. — Открой. Хару посмотрел на коробку, потом на Такэду. Тот кивнул — не торопил, не требовал. Просто ждал. Хару развязал бечёвку. Откинул крышку. Внутри лежали две вещи. Первая — небольшой альбом в кожаном переплёте, с пустыми страницами, но на первой уже был рисунок — рука мастера, тушь, бамбук в снегу. Тонкая, изящная работа. Рядом — коробка карандашей, не простых, а художественных — уголь, сангина, сепия. Дорогие, профессиональные. Видимо, кто-то из слуг заметил, как Хару рисует, и сказал хозяину. — Для твоих рыб, — сказал Такэда. — Чтобы ты не копировал, а рисовал. Что хочешь. Вторая вещь была меньше — бархатный мешочек, затянутый шнурком. Хару высыпал содержимое на ладонь. Подвеска. Тонкая платиновая цепочка, а на ней — маленький, изящно вырезанный карп. Тот самый кои, золотой с чёрными пятнами, который плавал ближе всех к мостику. Фигурка была сделана из какого-то тёмного камня — может, обсидиана — и глаза рыбки сверкали крошечными бриллиантами. Хару смотрел на подвеску, не дыша. Пальцы его дрожали — неуловимо, но Такэда заметил. — Зачем? — спросил Хару. Голос сел до шёпота. — Чтобы ты помнил: даже в неволе можно жить, — сказал Такэда. — Не как рыба в пруду — как человек, у которого есть выбор. Ты можешь не носить это. Можешь выбросить. Можешь оставить. Тебе решать. — Ты пытаешься меня купить, — сказал Хару. — Сначала шоколад, потом карандаши, теперь это. Ты думаешь, меня можно купить? — Он поднял глаза, и в них бушевала буря. — Меня уже покупали. И продавали. Не надо. — Я не покупаю, — тихо ответил Такэда. — Я дарю. Есть разница. — Какая же? — Покупку можно отобрать. Подарок — нет. Он навсегда твой, даже если ты меня ненавидишь. Хару сжал подвеску в кулаке так сильно, что цепочка впилась в кожу. Потом медленно разжал пальцы, положил украшение обратно в мешочек. Затянул шнурок. — Я подумаю, — сказал он. — Это не сделка, — напомнил Такэда. — Торг был за прикосновения. Это подарок. Ничего взамен. — Я не умею принимать подарки, — признался Хару. — В лаборатории их не давали. Только добавляли корм, если хорошо себя вёл. — Тогда учись, — сказал Такэда. — Первый раз не считается. Он поднялся, потянулся, хрустнув позвоночником. Подошёл к окну, отодвинул фанеру — та подалась, открывая вид на вечерний сад. Солнце садилось за клёнами, и тени ложились длинными, чёрными. — Я устал, — сказал Такэда, глядя в окно. — Фукуока — дерьмо. Люди — ещё хуже. — Он обернулся, посмотрел на Хару — долгим, тёплым взглядом. — А здесь — тихо. Хорошо. — Здесь тюрьма, — сказал Хару. — Для тебя — может быть. Для меня — дом. Он вернулся к креслу, сел, вытянув ноги. Достал сигару — на этот раз позволил себе. Закурил, выпустил дым в потолок. — Хару, — сказал он. — Я хочу тебя спросить. Не как часть сделки. Просто спросить. — Спрашивай. — Ты хотел меня убить, пока меня не было? Хару замолчал. Пальцы гладили край одеяла — медленно, задумчиво. — Да, — сказал он наконец. — Представлял. Разные способы. Нож, руки, удушение. — И что тебя остановило? — Ничего. — Хару поднял голову, посмотрел прямо в глаза Такэде. — Я не хотел тебя убивать. Вот что меня остановило. Не страх, не слабость, не тактика. Просто... не хотел. Он сказал это и сам испугался своих слов. Потому что это была правда. Самая страшная правда, которую он когда-либо произносил. Такэда не улыбнулся. Не усмехнулся. Только кивнул, как будто ожидал услышать именно это. — Спасибо, — сказал он. — За честность. — За идиотизм, — поправил Хару. — Я должен хотеть тебя убить. Я хочу хотеть. Но не могу. — Научишься, — сказал Такэда. — Всему можно научиться. Он затушил сигару, поднялся. Взял с тумбы коробку из-под подарков — пустую теперь — и направился к двери. — Я завтра приду, — сказал он, не оборачиваясь. — Высплюсь сегодня. Хочу быть в форме. Ты задашь свои вопросы, я — свои. Как в прошлый раз. — А если я не захочу? — Захочешь, — сказал Такэда. — Тебе тоже стало интересно. Признайся хотя бы себе. Он вышел. Дверь закрылась. Хару остался один. Он сидел на кровати, сжимая в руке бархатный мешочек с подвеской. Смотрел на закрытую дверь, потом на раскрытый блокнот с рыбами, потом на коробку с новыми карандашами. Пальцы развязали шнурок. Он достал подвеску — золотой карп на платиновой цепочке — и долго смотрел на неё, на игру света в крошечных бриллиантах глаз. Потом медленно надел цепочку на шею. Металл был холодным, но быстро нагрелся на коже. Карп лег в ложбинку между ключицами, как будто всегда там был. — Идиот, — прошептал Хару. — Ты идиот, и я идиот. И мы оба это знаем. Он лёг на спину, закрыл глаза. Под веками всё ещё плавали рыбы — золотые, чёрные, белые. А где-то над ними, на деревянном мостике, стоял человек с усталыми глазами и смотрел на него с той странной улыбкой, от которой хотелось то ли убить его, то ли заплакать. Хару не знал, что выбрать. И впервые за двадцать три зимы он был рад, что завтра будет ещё один день, чтобы подумать.