1993-й год

На следующий день Такэда пришёл рано. Солнце только поднялось над кронами клёнов, и в комнату сквозь фанеру пробивались золотые полосы — косые, ещё нежаркие. Хару уже не спал — он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел на дверь. Ждал. Злился на себя за ожидание. И продолжал ждать. Такэда вошёл без стука, в лёгких бежевых штанах и белой футболке, с кожаными сандалиями на босу ногу. Волосы зачёсаны назад. На скуле осталась тонкая розовая полоска, свежий шрам. — Доброе утро, — сказал он. — Сегодня жарко. Сидеть в комнате — преступление. — Мне запретили убегать, — ответил Хару. — Сидеть в комнате — единственное, что мне разрешено. — Я передумал. Идём. Он не объяснил куда. Просто развернулся и пошёл по коридору, не оборачиваясь, уверенный, что Хару последует. Хару последовал. Потому что ноги понесли его раньше, чем мозг успел возразить. Потому что он хотел увидеть солнце. И потому что ему было интересно. Они вышли на улицу и свернули не к пруду, а в другую сторону — к длинному одноэтажному зданию из тёмного дерева, похожему на старый ангар. Такэда отворил тяжёлую дверь, пропуская Хару вперёд. Внутри пахло деревом, тетивой и тишиной. Стрелбище. Настоящее, японское — с соломенными мишенями в дальнем конце, с ровным деревянным полом, покрытым лаком, с разметкой для стрелков. На стенах висели луки — разные, от маленьких, почти игрушечных, до огромных, в рост человека. — Идём, — позвал Такэда, проходя вглубь. Хару шёл, оглядываясь. Он знал, что такое лук — картинки, схемы, баллистические таблицы. Но живого, настоящего он никогда не видел. Такэда снял со стены один — не самый большой, из чёрного дерева, с тетивой из скрученного шёлка. — Японский лук, юми, — сказал он. — Асимметричный. Точка захвата ниже центра. — Он провёл пальцами по изгибу. — Оружие самураев. Искусство, а не только убийство. Он натянул тетиву — плавно, с силой, которую Хару не ожидал в этом усталом, поджаром теле. Мышцы предплечий вздулись, плечи напряглись. Такэда замер на секунду, потом отпустил. Тетива издала низкий, певучий звук. — Хочешь попробовать? — спросил он, глядя на Хару. — Ты разрешишь? — Пока нет. — Такэда повесил лук обратно на стену. — Сначала я должен быть уверен, что ты не используешь стрелу как оружие против меня. Или против охраны. — Он усмехнулся. — Ты же умеешь импровизировать. Карандаш — стрела. Стрела — карандаш. — Умею, — признал Хару. — Покажешь когда-нибудь? — Возможно. Когда ты перестанешь смотреть на меня как на врага. Или хотя бы начнёшь смотреть как на сложного врага, которого не хочется убивать сразу. Хару промолчал. Но в глазах его, в черноте, что-то дрогнуло — недовольство или согласие, трудно было разобрать. Они вышли из стрельбища. Солнце уже поднялось выше, и воздух нагрелся, стал плотным, как кисель. Такэда свернул к пруду — они прошли по мостику, глядя на кои, которые сегодня прятались в тени под листьями кувшинок. Хару бросил им крошки хлеба, которые захватил из столовой. Рыбы ожили, засуетились. — Ты кормишь их, — заметил Такэда. — Зачем? — Они красивые, — ответил Хару. — И голодные. Как я когда-то. Они постояли молча, глядя на воду. Потом Такэда повернулся и пошёл обратно к дому. Хару за ним. Но на этот раз Такэда повёл его не в спальню. Они поднялись на второй этаж, прошли мимо знакомой двери и остановились у другой — в конце коридора, самой массивной, из тёмного дуба с резными панелями. — День жаркий, — сказал Такэда, открывая дверь. — Идём в ванную. Я тоже хочу ополоснуться. Хару замер на пороге. Внутри него боролись два желания: развернуться и уйти в свою комнату, где безопасно и одиноко, или войти и посмотреть, что будет дальше. Он вошёл. Ванная была огромной — вдвое больше той, что на первом этаже. Пол из чёрного камня, тёплый на ощупь. В центре — купель, не чугунная, а вырубленная из цельного камня, тёмного гранита, с паром, поднимающимся над водой. В углу — душ с медными лейками, на стенах — полотенца, бамбуковые корзины, мыло на верёвочках. Запах сандалового дерева и дыма. — Раздевайся, — сказал Такэда, сбрасывая сандалии. — Нет, — ответил Хару. — Я не спрашиваю. — Такэда стянул футболку через голову. — Это не приказ. Я раздеваюсь сам. А ты поступай как хочешь. Он снял штаны, бельё. Тело у него было не таким, как у Хару — не бледным и худым, а смуглым, с чёткими мышцами, с волосами на груди и на животе, с шрамами — старыми, белыми полосками на рёбрах и на руках. Татуировка с карпом продолжалась на плечо и на часть груди — волны, чёрная туша рыбы, красные глаза. Хару смотрел. Не отводил глаз. В лаборатории он видел голых людей — мужчин, женщин, разных — их раздевали перед опытами, и они были как мясо, как материал. Такэда был другим. Он был... красивым. Красивым живой, человеческой красотой, с морщинками в уголках глаз и родинкой на левом боку. — Твоя очередь, — сказал Такэда, входя в душ. Хару стоял у стены, прижавшись спиной к холодному камню. Пальцы сжимали край раковины. Внутри шла война — между зверем, который хотел бежать, и человеком, которому стало любопытно. — Ты боишься? — спросил Такэда из-под лейки. Вода шумела, пар клубился, скрывая его тело. — Нет, — ответил Хару. — Я просто не знаю, зачем это тебе. — Я хочу тебя видеть. Не как лабораторный образец. Как человека. Голого, в воде, с открытым лицом. — Такэда замолчал, потом добавил тише: — И я хочу, чтобы ты видел меня. Без костюма, без оружия, без охраны. Просто человека. Хару медленно, очень медленно стянул футболку через голову. Потом снял штаны и трусы. Только на груди — подвеска с карпом. Её он не тронул. Такэда видел. Отвернулся, давая Хару пространство. — Иди под душ. Вода хорошая. Хару шагнул в кабинку. Вода была горячей, почти обжигающей, но он не вздрогнул. Встал рядом с Такэдой — плечом к плечу, не касаясь. Смотрел прямо перед собой, на чёрный камень стены. — Ты можешь прикасаться, — сказал он. — Это часть сделки. Вопрос — прикосновение. — Какой вопрос? — спросил Такэда, не поворачиваясь. — Зачем ты на самом деле купил меня? Не для секса. Не для работы. Для чего-то ещё. Я чувствую. Такэда повернул голову, посмотрел на Хару. Вода стекала по его лицу, по ресницам, по губам. — Я купил тебя, потому что увидел в твоих глазах то, что видел в своих каждое утро, — сказал он. — Пустоту. Отчаяние. Желание умереть, но неумение этого сделать. — Он помолчал. — И мне показалось, что если я смогу спасти тебя, то, может быть, смогу спасти и себя. — Ты псих, — сказал Хару. Но в его голосе не было силы. Только усталое изумление. — Знаю. — Такэда протянул руку. Пальцы его коснулись плеча Хару — там, где ключица переходит в дельту. Провёл вниз, по руке, до локтя. Кожа была мокрой, скользкой от воды. — Одно прикосновение. Я ответил. Теперь моя очередь. Хару не отстранился. Стоял, чувствуя, как пальцы Такэды скользят по его предплечью, как они пахнут мылом, как вода смывает напряжение, которое копилось три дня. — Что ты чувствовал эти три дня? — спросил Такэда. — Я могу не отвечать — напомнил Хару. — Сейчас не можешь. Я хочу знать. Честно. Хару молчал. Вода стучала по кафелю, по их телам, по чёрному камню пола. — Я боялся, что ты не вернёшься, — сказал он. — И я останусь один. В этой комнате. Навсегда. И никто больше не принесёт мне шоколад. Такэда замер. Его пальцы остановились на запястье Хару, где бился пульс — слишком быстрый для человека, который не боится. — Я всегда возвращаюсь, — тихо сказал он. — Это моя территория. Ты — моя весна. Я не брошу весну. Он отпустил руку Хару. Взял мочалку, налил геля, начал мыть спину парня — плавно, не торопясь, как в прошлый раз. Но теперь они были оба голыми, и вода была горячей, и пар скрывал их лица. — Ты взволнован, — сказал Такэда, водя мочалкой по лопаткам Хару. — Нет, — соврал Хару. — Врёшь. Я вижу. Твоё тело говорит иначе. Хару опустил глаза. Член его твердел — предательская физиология, которую нельзя контролировать. Такэда заметил. Но не улыбнулся. Не усмехнулся. — Можно? — спросил он, кладя мочалку. — Что — можно? — Прикоснуться. Так же, как в прошлый раз. Хару не сказал «да». Но и не сказал «нет». Он просто стоял, прислонившись спиной к мокрому кафелю, глядя куда-то в пар, и ждал. Такэда опустился перед ним на колени — прямо на чёрный камень, под струи воды. Теперь его лицо было на уровне пояса Хару. Он смотрел на член парня — твёрдый, напряжённый, с каплей воды на головке — потом поднял глаза на Хару. — Я не буду делать больно, — сказал он. — Только приятно. — Делай, — выдохнул Хару, отворачиваясь к стене. Такэда обхватил его член ладонью — влажной, горячей, скользкой от геля — и начал двигать. Медленно, ритмично, не торопясь. Он смотрел на лицо Хару — на его прикушенную губу, на закрытые глаза, на длинные чёрные волосы, прилипшие к щекам. Вода стучала по затылку, по плечам, смывая мыльную пену. Хару не стонал. Не дышал даже. Он задержал дыхание, как учили в лаборатории — чтобы не выдать слабости. Но тело дрожало — мелко, нервно, как лист на ветру. — Дыши, — сказал Такэда. — Я не враг. — Ты враг, — прошептал Хару, но открыл рот и сделал вдох. Такэда наклонился и провел языком по всей длине, останавливаясь на головке. У Хару зашумело в ушах. Так хорошо. Так непривычно. Так неправильно. Он чувствовал чужие пальцы скользящие по его члену, язык обводящий головку круговыми движениями, горячее дыхание опаляющее нежную кожу. Интенсивность, движение и огонь, который поднимался из самых глубин его внутренностей, словно вулкан. Оргазм накрыл его внезапно — как волна, как тот самый океан, которого он никогда не видел. Тело выгнулось, пальцы вцепились в чужое плечо — он не понял, когда успел его коснуться. Из груди вырвался звук — не стон, не крик, а что-то среднее, человеческое. Такэда держал его, пока пульсация не затихла. Потом убрал руку, поднялся и подставил лицо под струи воды, смывая с себя всё — гель, пот, чужое семя. — Хорошо? — спросил он. — Отвратительно, — ответил Хару, всё ещё не глядя на него. — Врёшь, — повторил Такэда. Он выключил душ, протянул Хару полотенце. Тот взял, начал вытираться — грубо, быстро, как будто хотел стереть с себя не воду, а память о том, что только что произошло. — Хару, — сказал Такэда, обматывая полотенце вокруг бёдер. — Ты задал свой вопрос. Я задал свой. Сделка исполнена. — Не исполнена, — сказал Хару. — Моя очередь прикасаться. Такэда замер. Посмотрел на него — выжидающе, с лёгким удивлением. — Ты хочешь? — Нет, — сказал Хару. — Но мне нужно знать, какой ты на ощупь. Враг или нет. Понимаешь? — Понимаю, — кивнул Такэда. — Касайся. Чего хочешь. Хару протянул руку. Пальцы его дрожали — он злился на эту дрожь, но ничего не мог с собой поделать. Он коснулся лица Такэды — скулы, подбородка, губ. Провёл по шее, по ключицам, по карпу, вытатуированному на плече. Кожа была тёплой, влажной, с лёгкой щетиной — Такэда не брился сегодня. — У тебя есть сердце, — сказал Хару, прижав ладонь к груди Такэды. — Бьётся. — Как у всех, — ответил Такэда. — Нет. У меня оно бьётся иначе. Медленнее. В лаборатории замедляли пульс, чтобы я не перегревался в бою. — Хару убрал руку. — Ты бьёшься как человек. — Я человек, — сказал Такэда. — Такой же, как ты. Только без генетических модификаций. — Может быть, — сказал Хару. — Я ещё не решил. Он отвернулся, начал одеваться — трусы, штаны, футболка. Футболку надел мокрую, кожу холодило. Подвеска с карпом упала на грудь, холодная, как лёд. Такэда оделся молча. Они вышли из ванной вместе, прошли по коридору. У двери в комнату Хару Такэда остановился. — Ты сегодня не будешь запирать? — спросил Хару. — Нет, — ответил Такэда. — Но и ты не уйдёшь. — Откуда знаешь? — Потому что ты надел подвеску. — Такэда кивнул на карпа на груди Хару. — Вещь, которую можно отобрать, ты носишь как свою. Это не логика зверя в клетке. Это логика человека, который хочет остаться. Хару посмотрел на подвеску — золотой карп блестел в свете ламп. — Ты слишком много думаешь, — сказал он. — А ты — слишком мало, — улыбнулся Такэда. — Доброй ночи, Хару. — Какой сейчас час? — спросил Хару. — Полдень. — Тогда добрый день, — сказал Хару и захлопнул дверь перед его носом. Он прислонился спиной к закрытой двери, сжимая в руке подвеску. Сердце колотилось где-то в горле. Тело помнило чужие прикосновения — горячие, скользкие, нежные. И это было страшнее любой боли. — Что ты со мной делаешь? — прошептал он, обращаясь к пустоте. Пустота не ответила. Но в коридоре затихали шаги. И Хару знал: завтра будет новый день. И они снова будут играть в эту странную игру, правил которой он ещё не понял. Но ему хотелось продолжить.