1993-й год

На следующий день Такэда не пришёл. Хару проснулся рано — солнце ещё не пробилось сквозь фанеру на окне, только серый, предрассветный свет сочился в щели. Он лежал, глядя в потолок, и слушал. В доме было тихо. Слишком тихо. Ни шагов в коридоре, ни голосов, ни далёкой музыки. Слуги принесли завтрак — молча, как всегда. Хару спросил: — Где Такэда? Слуга поклонился, не поднимая глаз, и вышел, не ответив. Хару поел. Рис, рыба, мисо-суп. Всё как обычно, но вкус пропал — еда была пресной, как картон. Он думал о вчерашнем: о воде, о прикосновениях, о том, как его тело предало его снова. И о том, как Такэда смотрел на него — не как на вещь, не как на оружие, а как на... кого-то. — Хватит, — сказал он себе. — Хватит думать о нём. Он встал с кровати, оделся. Футболка, штаны, босиком. Подвеска с карпом на шее — он не снял её даже на ночь. И тут он заметил: машины во дворе слышно не было. Окна спальни выходили на другую сторону, но были слышны звуки двигателя, хлопки дверей. Сегодня было тихо. Значит, Такэда не уезжал. Он был здесь, в доме. Хару посмотрел на дверь. Не заперто. Он мог выйти. Никто не запрещал ему выходить. Вопрос был в том, захочет ли он. — Трус, — сказал он себе. — Боишься выйти из своей клетки, даже когда дверь открыта. Он загнул за порог. Коридор был пуст. Длинный, с окнами в торце, выходящими во двор. Солнце уже поднялось, и в воздухе плавали пылинки, золотые, жидкие. Хару пошёл по коридору, считая шаги. Такэда говорил: «Прямо двадцать метров». Двадцать метров до его кабинета. Или до спальни? Он не уточнил. Хару остановился перед массивной дверью из тёмного дуба — той самой, в конце коридора. Из-под двери пробивалась полоска света. Он слышал тихий звук — перелистывание страниц. И запах. Чай, сандаловое дерево, табак. Знакомый запах. Он не постучал. Просто повернул ручку и вошёл. Кабинет был большим, с высокими потолками и окнами во всю стену, выходящими в сад. Солнце заливало комнату, золотило старую кожу кресел, блестело на тёмном дереве столов, кровати. Полки с книгами — сотни, тысячи, от пола до потолка. На стенах — гравюры с самураями, старые карты, одно единственное фото — женщина с двумя девочками в белых платьях. Такэда сидел в кресле у окна, с чашкой чая в одной руке и книгой в другой. На нём было домашнее кимоно — тёмно-синее, хлопковое, с вышитой на спине рыбой. Волосы не зачёсаны, падали на лоб. Без обуви, без оружия. Он не вздрогнул, когда дверь открылась. Не поднял головы от книги. Только улыбнулся — краем губ, почти неуловимо — и перевернул страницу. — Ты вышел сам, — сказал он, не глядя. — Не боишься, что я буду недоволен? — Ты не запрещал, — ответил Хару, оставаясь в дверях. — Ты сказал, что я могу выходить. Но я не пробовал. — И вот — пробуешь. — Такэда наконец поднял глаза. В них не было удивления — только то самое тёплое, странное выражение, от которого у Хару внутри всё переворачивалось. — Заходи, закрывай дверь. Чай будешь? Хару закрыл дверь. Сделал шаг в комнату, потом другой. Огляделся — военный рефлекс: стены, окна, пути отхода. Но отступать не хотелось. Он подошёл к креслу напротив Такэды, но не сел. Стоял, глядя на него сверху вниз. — Зачем ты здесь? — спросил Хару. — В доме. Не уехал. — Работа из дома, — ответил Такэда. — Отчёты, звонки, бумаги. Иногда можно. — Он отложил книгу на подлокотник, указал пальцем на кресло. — Садись. Не стой как солдат на посту. Хару сел. Кресло было глубоким, мягким, обтянутым старой кожей, которая пахла временем. Он чувствовал запах чая — зелёного, с жасмином — и дыма, хотя Такэда не курил. — Ты не запер дверь моей комнаты, — сказал Хару. — Не запер. — Я мог сбежать. — Мог. — Такэда взял чашку, отпил глоток. — Но не сбежал. Пришёл сюда. — Я искал тебя, — признал Хару. Слова давались с трудом, они вязли в горле, как сухой рис. — Нашёл. — Такэда поставил чашку, подался вперёд. — Ты голоден? Я велю принести завтрак. — Я уже завтракал. — Тогда просто сиди. Я читаю. Ты не мешаешь. Хару хотел возразить — сказать, что он не собака, которую можно оставить в углу. Но слова застряли. Он смотрел на Такэду — домашнего, расслабленного, беззащитного — и чувствовал, как внутри утихает буря. Не исчезает — утихает. Такэда читал. Хару сидел и смотрел на него. На его руки, держащие книгу — длинные пальцы, гладкие ногти, золотое обручальное кольцо? Нет, просто перстень с печаткой, чёрный камень. На ключицы, виднеющиеся из-под ворота кимоно. На кадык, который двигался, когда он глотал чай. — Ты смотришь на меня, — сказал Такэда, не отрываясь от книги. — Ты на меня — тоже, — ответил Хару. — Когда я не смотрю. — Мы оба грешны, — усмехнулся Такэда. — Что ты хочешь, Хару? Ты пришёл сюда не просто так. Хару замолчал. Он не знал, чего хотел. Может быть, убедиться, что Такэда жив. Может быть, увидеть его другим — не хозяином, не главой мафии, а просто человеком, который читает книгу в кресле. — Я хочу спросить, — сказал он наконец. — О той женщине на фотографии. Кто она? Такэда отложил книгу. Повернулся к Хару, и в его глазах мелькнула тень — не боль, нет, что-то более сложное. — Моя мать, — сказал он. — И две мои сестры. Саюри и Мидори. — Где они сейчас? — Мать умерла, когда я был маленьким. Рак. Сестры... — он помолчал, — Саюри замужем, живёт в Токио, я почти не вижу её. Мидори сбежала в Америку. Говорят, вышла замуж за художника. Я не в обиде. Она выбрала свободу. — А ты? — спросил Хару. — Ты выбрал клетку. — Клетку? — Такэда поднял бровь. — Этот дом? Власть? — Да. — Может быть, — кивнул Такэда. — Но я хотя бы знаю, где моя клетка. И дверь не заперта. — Он посмотрел на Хару. — Также как и у тебя. Хару хотел огрызнуться, но не смог. Потому что это была правда. Дверь его комнаты была открыта. Он мог уйти. Но не ушёл. — Ты хочешь меня отпустить? — спросил он. — Нет, — честно ответил Такэда. — Но я хочу, чтобы ты остался по своей воле. Не из страха, не из голода. А потому что тебе здесь... интересно. — Интересно, — повторил Хару, пробуя слово на вкус. — Да. Мне интересно. Я никогда не видел человека, который бы не хотел меня убить или использовать. Ты странный. — Ты тоже странный, — улыбнулся Такэда. — Мы друг друга стоим. Они помолчали. Солнце переместилось, теперь оно падало на пол широкой золотой полосой. — Я хочу научиться читать, — вдруг сказал Хару. — Ты не умеешь читать? — удивился Такэда. — Умею. Технически. Но я не читал книг. Только отчёты, схемы, базы данных. — Хару кивнул на полки. — Ты читаешь для удовольствия. Я хочу попробовать. Такэда встал, подошёл к книжному шкафу. Провёл пальцами по корешкам, выбирая. Снял одну — тонкую, в потёртом переплёте. — Вот, — сказал он, протягивая Хару. — Начни с этого. Стихи. Танка. Короткие, легко запоминаются. Хару взял книгу. Полистал — иероглифы, старые, с комментариями на полях. Пахло бумагой и плесенью. — Я не понимаю поэзию, — сказал он. — Поймёшь, — ответил Такэда, садясь обратно. — Просто читай. Не вслух, про себя. И не думай о смысле. Пусть слова сами придут. Хару открыл книгу на первой странице. Танка неизвестного автора, век, который он не мог определить: Весенний дождь Не жди его, он придёт Когда закроешь зонт И будешь смотреть на небо С пустыми руками. Он прочитал раз, потом другой. Слова были простыми, но за ними стояло что-то ещё — то, что он не мог ухватить. — Я не понял, — сказал он. — Поймёшь, — повторил Такэда. — Когда закроешь зонт. Они сидели молча — Такэда читал свою книгу, Хару — свою. Солнце поднималось, становилось жарче. Где-то в саду запела птица. — Хару, — сказал Такэда через некоторое время. — Что? — Спасибо, что пришёл. Сегодня. Сам. Хару не ответил. Он смотрел в книгу, но не видел иероглифы. Видел лицо Такэды — его улыбку, его глаза, в которых не было страха. — Я не останусь, — сказал он. — Когда-нибудь я уйду. — Знаю, — кивнул Такэда. — Но не сегодня. — Не сегодня, — согласился Хару. Он перевернул страницу и продолжил читать. О дожде, о весне, о том, как трудно быть одному. Но ему быть одному больше не хотелось. Он не заметил, как закрыл глаза. Книга выскользнула из пальцев, упала на подлокотник, перекосилась, но Хару не проснулся. Сон пришёл тихо, без предупреждения — как тот самый весенний дождь из танка, которую он только что читал. Мягко укрыл его, расслабил мышцы, отпустил напряжение, которое он носил в себе годами. Голова откинулась на высокую спинку кресла, длинные чёрные волосы рассыпались по тёмной коже, губы приоткрылись, дыхание стало ровным, глубоким. Подвеска с карпом блеснула на груди, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию. Такэда отложил свою книгу. Он смотрел на спящего Хару долго, не отрываясь. В кабинете стало тихо — только птицы за окном и лёгкое поскрипывание старого дерева. Солнце переместилось, теперь оно светило в глаза Хару, но тот не просыпался — слишком глубок был сон. Слишком долго его тело ждало этого покоя. — Весна, — тихо сказал Такэда, но Хару не услышал. Такэда поднялся. Подошёл к спящему, наклонился, осторожно подсунул одну руку под колени, другую — под спину. Хару весил немного — кости да мышцы, никакого жира. Такэда поднял его легко, прижал к груди. Голова парня упала на его плечо, волосы коснулись щеки, пахнущие мылом и чем-то неуловимым — молодым, живым. Он понёс его в спальню. По коридору, мимо охраны, которая делала вид, что ничего не видит. В комнату Хару, где всё было так, как оставили — кровать, тумба с ножами, блокнот с рисунками. Но Хару проснулся. Резко, как от удара током. Глаза распахнулись, тело напряглось, пальцы вцепились в ткань кимоно на плече Такэды. Мозг не успел обработать информацию — кто, где, почему его несут? — тело среагировало быстрее. Он дёрнулся, вырываясь, с силой, которую Такэда не ожидал. — Хару, стой — не успел сказать он, потому что они уже падали. Хару вывернулся, потерял равновесие, увлекая Такэду за собой. Они рухнули на кровать — сначала Хару, спиной на одеяло, сверху Такэда, налетевший грудью на грудь, локтем в подушку, носом в волосы. Несколько секунд они лежали неподвижно, тяжело дыша. Хару — от страха и адреналина, Такэда — от неожиданности и боли в локте. — Чёрт, — выдохнул Такэда, приподнимаясь на руках, чтобы не давить на парня. — Ты как? — Не трогай меня, — прошипел Хару, но не оттолкнул. Только смотрел снизу вверх расширенными глазами, в которых застыли ужас, стыд и непонимание. — Ты уснул, — сказал Такэда спокойно. — В кресле. Я не хотел тебя будить, думал, отнесу на кровать. Ты проснулся в воздухе, инстинкты сработали. Моя вина. Прости. — Не извиняйся, — голос Хару сел. — Я... я не должен был спать. Не должен был выключаться. — Почему? — Потому что когда ты спишь, ты уязвим. Я не могу быть уязвимым. Никогда. Такэда не убрал рук. Он всё ещё нависал над Хару, но не касался — только локти упирались в кровать по бокам от его головы. Их лица разделяла ладонь, не больше. — Ты уснул не потому, что стал слабым, — сказал он. — Ты уснул, потому что почувствовал себя в безопасности. Неосознанно. Твой мозг наконец-то поверил, что тебя не убьют во сне. — Это неправда, — выдохнул Хару. — Правда, — мягко ответил Такэда. — Иначе ты бы не спал. Ты же знаешь своё тело лучше всех. Оно не умеет врать. Хару молчал. Только смотрел — снизу вверх, с вызовом, за которым пряталось что-то совсем другое. Благодарность? Нет. Скорее удивление. И страх перед этим удивлением. — Слезь с меня, — сказал он. — Попробуй меня сбросить, — предложил Такэда. Хару дёрнулся — не сильно, проверяя. Такэда держал его, но не давил, не удерживал силой. Просто был рядом, горячий, тяжёлый, пахнущий чаем и деревом. — Я могу, — сказал Хару. — Ты знаешь, могу. — Но не хочешь, — ответил Такэда. — Не хочу, — вырвалось у Хару прежде, чем он успел это остановить. Он замер, испуганный собственными словами. Потом отвернулся к стене, пряча лицо. Руки его, сжимавшие край одеяла, дрожали — не от холода, от напряжения. — Оставь меня, — прошептал он. — Пожалуйста. Такэда медленно, очень медленно откатился в сторону. Лёг рядом на спину, глядя в потолок. Не касался, даже не дышал слишком громко. — Хару, — сказал он. — Ты уснул в моём кабинете. Это не предательство. Это не слабость. Это — доверие. Самый высокий уровень, который только может быть у зверя. — Я не зверь, — сказал Хару. — А кто? — Не знаю. — Хару повернул голову, посмотрел на Такэду. На его профиль, на родинку под глазом, на губы, которые улыбались ему каждый день. — Я забыл, кем был. Может быть, человеком. Может быть, никем. — Ты — Хару, — сказал Такэда. — Весна. Новое начало. Ты можешь стать тем, кем захочешь. Здесь. Со мной. Или без меня. Они лежали на кровати вдвоём — не касаясь, но так близко, что Хару чувствовал тепло чужого тела через ткань одежды. Сердце его билось ровно — впервые после пробуждения. Тело не требовало бежать, не сжималось в ожидании удара. — Ты странный, — повторил он. — Мы это уже проходили, — улыбнулся Такэда. — Я не знаю, что со мной происходит, — сказал Хару. — Я хочу убежать. И хочу остаться. Я хочу тебя убить. И хочу... чтобы ты меня обнял. — Так обними меня сам, — сказал Такэда. — Не я тебя. Ты меня. Хару не шелохнулся. Долго смотрел в потолок, на балдахин, на узоры, которые танцевали в лучах солнца. Потом медленно, неуверенно, как человек, который разучился делать простые вещи, повернулся на бок и прижался лбом к плечу Такэды. Не обнял. Просто коснулся. Сам. — Достаточно, — прошептал он. Такэда не ответил. Только положил руку на одеяло рядом с ним — не на него, рядом. Позволяя выбору оставаться за Хару. Они лежали так долго. Солнце двигалось по потолку, птицы за окном затихли, в доме стало тихо. — Такэда, — сказал Хару. — Ммм? — Я, кажется, начинаю тебе доверять. Это глупо. Это опасно. Но я не могу остановиться. — Не останавливайся, — ответил Такэда. — Доверие — это не слабость. Это оружие. Ты просто вручаешь его другому и говоришь: «Не убей». — А если убьёт? — спросил Хару. — Значит, ошибся. — Такэда повернул голову, посмотрел на чёрную макушку у своего плеча. — Но я не убью. Обещаю. Хару закрыл глаза. Не спал — так, дремал, на грани, позволяя себе эту маленькую слабость. Впервые в жизни он не контролировал каждое движение, каждый вздох. Просто лежал рядом с человеком, который пах деревом и дымом, и чувствовал, как внутри всё затихает. — Ты обещал научить меня стрелять из лука, — сказал он. — Научу, — пообещал Такэда. — Когда? — Завтра. — Не обмани, — сказал Хару. — Я никогда не обманываю тех, кому доверяю, — ответил Такэда. — А я тебе доверяю? — Ты только что прижался ко мне во сне. Доверяешь. — Я не спал, — сказал Хару. — Врёшь, — улыбнулся Такэда. Хару не ответил. Он лежал с закрытыми глазами и чувствовал, как тепло чужого тела проникает сквозь одежду, сквозь кожу, в самое нутро, туда, где много лет был только лёд. Лёд таял. И это было страшно. Но он не хотел замерзать снова.