1993-й год

На следующий день они стояли на стрельбище. Утро было свежим, с лёгким туманом над травой, солнце только начинало золотить соломенные мишени в дальнем конце зала. Хару босиком, как всегда, в тёмных штанах и белой футболке, с подвеской в виде карпа на шее. Такэда в лёгком льняном кимоно, подпоясанном узким ремнём, без оружия — только лук и стрелы. — Сначала стойка, — сказал Такэда, вручая Хару юми. Чёрное дерево, тетива из шёлка, вес — чуть больше того, к которому он привык на тренировках в лаборатории. — Ноги на ширине плеч. Левая рука держит лук ниже центра. Правая — тянет тетиву. Не плечом — спиной. Хару слушал. В лаборатории его учили стрелять из пистолетов, винтовок, даже арбалетов. Лук был другим — древним, живым, требующим не силы, а плавности. Он встал, как велел Такэда, взял лук, натянул тетиву. Мышцы спины напряглись, плечи остались расслабленными. Тело запоминало новое движение. — Хорошо, — сказал Такэда, обходя его со спины. — Но не сжимай так сильно. Лук — не враг. Лук — продолжение. Он коснулся пальцев Хару, поправляя хват. Прикосновение было лёгким, профессиональным, но Хару всё равно вздрогнул. — Не дёргайся, — тихо сказал Такэда. — Я не кусаюсь. — Знаю, — буркнул Хару. — Ты обещал. Он натянул тетиву до упора, прицелился в мишень. Стрела сорвалась с тихим свистом и вонзилась в солому в двух пальцах от центра. — Неплохо для первого раза, — похвалил Такэда. — Но сброс слишком резкий. Стрела должна уходить сама, когда дыхание заканчивается. — Когда я не дышу, — уточнил Хару. — Когда ты расслаблен. — Такэда встал рядом, взял свой лук — больше, мощнее. Натянул тетиву плавно, как цедят воду. Стрела ушла беззвучно, почти невидимо, и вошла в центр мишени по самое оперение. — Видишь? Это не сила. Это музыка. Хару посмотрел на него — на расслабленные плечи, на спокойное лицо, на глаза, которые смотрели не на мишень, а куда-то сквозь неё. — Ты красиво стреляешь, — сказал Хару. — Спасибо, — улыбнулся Такэда. — Я говорил, что умею делать не только больно. Он передал Хару следующую стрелу. Тот встал в стойку, натянул тетиву, выдохнул — и отпустил. Стрела вошла в центр, расщепив древко первой. — Учитель хвалил бы, — сказал Хару, пряча улыбку. — А я тебя и хвалю, великолепный контроль тела, — ответил Такэда. — У тебя талант. Или многолетняя тренировка. — И то, и другое, — сказал Хару. — В лаборатории нас учили всему, что может убить. Но лук... лук другой. Он не убивает, он... — он запнулся, подбирая слово. — Он соединяет, — закончил Такэда. — Стрелка и цель. Момент и вечность. Не зря это искусство самураев. Они стреляли ещё. Хару привыкал к луку, к его изгибу, к тому, как тетива поёт после выстрела. Такэда поправлял его стойку, хват, дыхание. Их пальцы касались, взгляды встречались, и в этом не было напряжения — только тихая, доверительная работа. — Ты сегодня другой, — заметил Хару, когда они меняли мишени. — Какой? — Спокойный. Домашний. Без брони. — А ты? — спросил Такэда. — Ты тоже другой. Не сжимаешься, когда я подхожу. Не проверяешь пути отхода. — Проверяю, — соврал Хару. — Врёшь, — улыбнулся Такэда. — И это хорошо. Я хочу, чтобы здесь, на стрельбище, ты был просто собой. — А кто я? — спросил Хару, и в его голосе не было горечи. Только любопытство. — Мой ученик, — сказал Такэда. — Мой... — он замолчал, не договорив. — Кто? — настаивал Хару. — Пока не знаю, — честно ответил Такэда. — Давай не будем торопиться. Хару кивнул. Он взял следующую стрелу, встал в стойку. Мир сузился до кончика стрелы и центра мишени. Дыхание замерло. Пальцы разжались. И в этот момент мир взорвался. Хлопок — оглушительный, как удар грома над ухом. Хару не понял, что это, но тело среагировало быстрее мозга. Он бросил лук, присел, перекатился за бетонный блок. В ушах звенело, но сквозь звон он услышал второй хлопок, третий — и крики. Он выглянул из-за укрытия. Стрельбище превратилось в ад. Мишени загорелись, солома разлеталась от пуль. Люди в чёрном — не орана, чужие — бежали с трёх сторон, стреляя на ходу. Люди Такэды отвечали, но их было меньше, и они не ждали нападения здесь, в самом сердце территории. Такэда. Хару не видел его. В панике он высунулся выше, ища знакомую фигуру в льняном кимоно. Он нашёл его у входа. Такэда стоял на коленях за перевёрнутым столом, прижимая руку к плечу. Кимоно на правом боку темнело, расплывалось багровым. Вторая пуля — или осколок — задела ногу, штанина была разорвана, кровь хлестала на траву. Он не стрелял. У него не было оружия дома - не носил, чтобы показать доверие к Хару. Только лук, который валялся в двух метрах, бесполезный против автоматов. Хару смотрел на это, и внутри него что-то оборвалось. Не страх. Не холодная ярость, которую он знал. Что-то другое — горячее, чёрное, неконтролируемое. Он не думал о побеге. Не думал о том, что может умереть. Он думал только об одном: другие причинили боль ему. Юки. Его Юки. Он не помнил, как выхватил нож — тот самый, подаренный Такэдой. Не помнил, как побежал — не от пуль, на них. Тело двигалось само, быстрее, чем когда-либо в лаборатории. Он был молнией, ветром, самой смертью. Первый враг не успел вскинуть автомат. Хару вошёл в его пространство снизу, уйдя от очереди, которая прошла в сантиметре над головой. Нож вошёл в бедренную артерию — глубоко, с поворотом. Человек упал, не вскрикнув, только хрип вырвался из перерезанного горла — Хару добил его на падении, не глядя. Второй заметил его, попытался развернуться. Поздно. Хару ударил его основанием ладони в кадык — хруст, глаза вылезли из орбит — и ножом под рёбра, в сердце. Тело обмякло, но Хару уже летел дальше, к третьему, к четвёртому. Он не считал. Он чувствовал. Каждое движение было точным, выверенным годами пыток и тренировок. Он не дышал, не думал, не чувствовал боли — только цель. Уничтожить всех, кто посмел поднять руку на его человека. — Хару! — крикнул кто-то — кажется, Такэда. — Ложись! Но Хару не ложился. Он поймал руку пятого врага, вывернул её с хрустом костей, забрал автомат, короткой очередью снял двух на фланге. Автомат заклинило — он бросил его, снова взялся за нож. Оставшиеся враги запаниковали. Они видели, как их товарищи падают от рук босого парня в белой футболке, который двигался быстрее, чем они успевали стрелять. Кто-то побежал. Хару догнал его в три прыжка, ударил ногой под колени, добил ножом в основание черепа. Тишина. Хару стоял посреди стрельбища, тяжело дыша. Футболка из белоснежной превратилась в багровую — не его кровь. Нож скользил в мокрых пальцах. В ушах звенело, но сквозь звон он слышал стоны раненых, топот основного охранного состава и тихий, прерывистый голос: — Хару... иди сюда... всё кончено. Он обернулся. Такэда сидел у стены, прижимая руку к плечу, лицо белое, глаза блестят. Рядом с ним двое охранников добивали последнего нападавшего. Хару подошёл, упал на колени перед Такэдой, не чувствуя, как острый камень врезается в кожу. Посмотрел на рану — пуля застряла в плече, кровь текла не сильно, но рука висела плетью. — Ты ранен, — сказал Хару. Голос сел, стал чужим. — Легко, — ответил Такэда. — А ты... ты весь в крови. — Не моей, — сказал Хару и вдруг почувствовал, как его трясёт. Не от холода, не от страха — от чего-то, чему не было названия. Он протянул руку, коснулся лица Такэды — щеки, подбородка, губ. Пальцы дрожали. — Юки, — сказал он. — Я не хотел... я не знал, что умею так... — Ты спас мне жизнь, — тихо сказал Такэда. — Ты мой ангел-хранитель теперь, Хару. Мой ангел-хранитель с ножом. — Я не ангел, — сказал Хару. — А кто? — Не знаю. — Хару убрал руку. — Но я убивал их не из жестокости или страха за себя. Мне было страшно за тебя. Такэда смотрел на него долгим, тёплым взглядом, сквозь боль, сквозь кровь. — Теперь ты понимаешь, почему я не боялся тебя с ножом? — спросил он. — Потому что знал: если любишь — не убиваешь. — Я не люблю тебя, — сказал Хару. — Врёшь, — улыбнулся Такэда. Хару не ответил. Он только прижался лбом к груди Такэды, чувствуя, как кровь и пот смешиваются на их коже. — Не умирай, — прошептал он. — Не собирался, — ответил Такэда. — Я только начал тебя учить. Они сидели так, пока не приехали врачи. Кровь Хару на футболке засохла, стала коричневой, липкой. Подвеска с карпом зацепилась за пряжку ремня Такэды. Хару отцепил её, сжал в кулаке, а потом аккуратно застегнул цепочку на шее Такэды — поверх кимоно. — Теперь ты будешь носить, — сказал он. — Хорошо, — сказал Такэда. И закрыл глаза. Хару сидел рядом, пока медики перевязывали раны, пока охрана уносила трупы, пока солнце не село за горизонт. Он не смотрел на мёртвых. Он смотрел на живого. И знал теперь точно: он не сбежит. Никогда. Потому что его клетка стала домом. А тюремщик — Юки. Весна сменилась временим года, названия которого не было в календарях. Но было на губах, когда он шептал: «Не умирай». И Юки не умер. Они оба не умерли. А за окнами стрельбища начинался новый день. Девяносто третий год. Год, когда Хару впервые в жизни выбрал остаться.

***

В комнате пахло кровью, йодом и чем-то сладковатым — медицинским спиртом, которым врачи протирали инструменты. Такэда лежал на кровати, под балдахином из чёрного шёлка, бледный, но живой. Плечо было замотано свежими бинтами, правая рука — на перевязи, нога тоже перебинтована ниже колена. На тумбочке — пустые ампулы, шприцы, тампоны с кровью. Он не спал. Глаза были открыты — усталые, но ясные. Когда Хару вошёл, он повернул голову и улыбнулся той самой улыбкой — тёплой, чуть насмешливой. — Живой, — сказал Хару. — Ты обещал. — Я держу слово, — ответил Такэда. Голос был слабее обычного, но в нём не было ни жалобы, ни страха. — Медики говорят, повезло. Пуля прошла близко к кости, но не задела нерв. Через месяц буду как новый. — Ты и старый был не очень, — сказал Хару, но без злости. Он стоял у двери, не решаясь подойти ближе. Всё ещё в той же футболке — бурой от запёкшейся крови, босиком, с ножом за поясом. Волосы спутаны, на лице — чужая кровь, на руках — тоже. Подвеска с карпом висела на его груди — ту, что он надел на Такэду, а тот снял перед операцией и вернул. — Иди сюда, — позвал Такэда. — Не стой в дверях как привидение. Хару подошёл. Остановился у кровати, глядя на бинты, на капельницу, которая тонкой струйкой вливала в руку Такэды обезболивающее. Спросил: — Тебе больно? — Терпимо, — ответил Такэда. — Бывало и хуже. — Он помолчал, потом добавил тише: — Садись. Устал смотреть на тебя снизу вверх. Хару сел на край кровати — осторожно, чтобы не задеть раненую ногу. Теперь его лицо было близко, и Такэда видел каждую царапину, каждую каплю чужой крови, которая высохла на его скуле. — Хару, — сказал Такэда. — Ты весь в крови. — Не моей, — повторил Хару. Как тогда, на стрельбище. — Я знаю. И всё равно — иди умойся. Но не сейчас. Сначала скажи, зачем пришёл. Хару замолчал. Пальцы его гладили край одеяла — быстро, нервно. Он смотрел куда-то в сторону, на стену, где висела гравюра с самураем. — Забудь всё, что я сказал тогда, — выдохнул он. — Это неправда. — Что именно? — спросил Такэда спокойно. — Всё. Про... про то, что я боялся за тебя. Что я не хотел, чтобы ты умирал. Что ты мой. — Хару сжал челюсти, желваки заходили под кожей. — Это неправда. Я защищал себя. Ты был единственным, кто меня кормил. Если бы ты умер, меня бы убили или продали снова. Это инстинкт самосохранения. Не больше. Он выпалил это быстро, как сдирают пластырь. Но голос его дрожал, и пальцы на одеяле сжались в кулак. Такэда смотрел на него долго, не отрываясь. Глаза его — усталые, с тёмными кругами под ними — были спокойны. В них не было обиды или разочарования. Только что-то мягкое, почти материнское, от чего Хару хотелось провалиться сквозь землю. — Хару, — сказал Такэда. — Ты врёшь. Я знаю, что ты врёшь. И ты знаешь, что врёшь. — Нет, — отрезал Хару. — Да, — так же спокойно ответил Такэда. — Ты спас меня, потому что не мог иначе. Не из расчёта. Не из страха. Потому что внутри тебя — там, где ты прячешь своё сердце от всех, — я занял место. Не как хозяин. Как... — он запнулся, подбирая слово, — как человек, которого ты не хочешь терять. И это пугает тебя. Хару дёрнулся, как от удара. — Ты не знаешь, что у меня внутри, — прошипел он. — Знаю, — сказал Такэда. — Потому что я чувствую то же самое. И я тоже боюсь. Но я не отступаю. А ты — отступаешь. И это нормально. Ты не привык к таким чувствам. У тебя не было времени и возможностей. Но теперь есть. И не надо врать самому себе. Это бесполезно. Хару молчал. Грудь его тяжело вздымалась, глаза горели — чёрным огнём, в котором смешались ярость, страх и что-то ещё, чему он до сих пор не давал названия. Он хотел встать и уйти. Хлопнуть дверью. Спрятаться в своей комнате, под одеялом, с ножом под подушкой. Но не встал. Потому что Такэда смотрел на него. И в его взгляде не было осуждения. — Ладно, — выдохнул Хару, опуская плечи. — Допустим. Допустим, я... не хотел, чтобы ты умер. Это ничего не меняет. — Меняет, — сказал Такэда. — Это значит, что мы вместе. В любой драке. Ты прикрываешь мою спину. Я — твою. Так работает семья. — Ты не моя семья, — сказал Хару. — А кто? — спросил Такэда. Хару не ответил. Он не знал. Такэда помолчал, потом тяжело вздохнул, поморщившись от боли в плече. — А теперь прости меня, — сказал он. — За что? — насторожился Хару. — Я расслабился. С тобой. — Такэда посмотрел на него, и в его глазах впервые появилась вина. — Я позволил эту оплошность. Нападение. Моя охрана была не готова, я был не готов. Я слишком много думал о тебе, о нас, о том, как приручить твоё сердце — и забыл, что у меня есть враги. Настоящие, с пулями. — Он помолчал. — Если бы ты не был так чудовищно быстр, я был бы сейчас мёртв. Это моя ошибка, Хару. И я прошу у тебя прощения. Хару смотрел на него широко раскрытыми глазами. Глава мафии, человек, который мог убить одним словом, просил прощения у того, кого купил на аукционе как живой товар. Как раба. — Ты... идиот, — сказал Хару. — Ты просишь прощения за то, что тебя чуть не убили? — Я прошу прощения за то, что подверг тебя опасности, — ответил Такэда. — И за то, что заставил тебя убивать. Ты и так убил достаточно в своей жизни. Я не хотел добавлять ещё. — Это была моя работа, — сказал Хару. — Меня для этого создали. — Нет, — твёрдо сказал Такэда. — Тебя создали не для этого. Ты — человек, а не оружие. И сегодня ты доказал это. Потому что оружие не плачет над раненым хозяином. — Я не плакал, — огрызнулся Хару. — Глаза красные, — заметил Такэда. — Это кровь, — соврал Хару. — Конечно, — улыбнулся Такэда. — Кровь. Он протянул левую руку — здоровую — и коснулся пальцами лица Хару. Тот не отшатнулся. Позволил стереть с его скулы тёмное пятно — запёкшуюся кровь того, кого он убил сегодня. — Спасибо, — сказал Такэда. — За то, что сделал. За то, что пришёл. За то, что остался. — Я не остался, — сказал Хару. — Я ещё уйду. — Уйдёшь, — кивнул Такэда. — Но не сегодня. — Не сегодня, — повторил Хару. Они сидели на кровати, глядя друг на друга. Между ними было одеяло, бинты, капельница, запах крови и лекарств. Но было и что-то ещё — то, что Хару отрицал, от чего отбивался, как от удара. — Я, наверное, лягу, — сказал Такэда, устало закрывая глаза. — Обезболивающее делает своё дело. Ты посидишь? — Мне надо идти в свою комнату, — сказал Хару. — Не надо. Оставайся здесь. Я не укушу. И не прикоснусь без спроса. — Я не боюсь твоих прикосновений, — сказал Хару. — Боишься, — улыбнулся Такэда, не открывая глаз. — Но не их как сути. Боишься, что они станут привычными. Что ты начнёшь их ждать. И тогда ты действительно окажешься в клетке — не из стали и камня, а из тёплых рук. Хару не ответил. Но и не ушёл. Он сидел на краю кровати, глядя, как Такэда засыпает — медленно, с каждым выдохом расслабляясь, доверяя ему свою жизнь. И когда дыхание его стало ровным, Хару тихо, чтобы не разбудить, снял с себя подвеску с карпом и повесил её на ручку кровати — чтобы Такэда видел, когда проснётся. Потом он вышел в коридор, зашёл в ванную, смыл с себя чужую кровь. Долго стоял под горячим душем, глядя, как вода становится розовой, потом прозрачной. Надел чистую одежду — светлую футболку, мягкие штаны. Вернулся в комнату Такэды. Тот спал. Капельница отпускала капли. Раненое плечо мерно поднималось и опускалось. Хару сел в кресло у кровати — то самое, в котором когда-то сидел Такэда, глядя на него. Свернулся калачиком, обхватил колени руками. И уснул. Второй раз за два дня. В комнате своего врага. На своей новой территории. Утром Такэда проснулся первым. Увидел спящего Хару в кресле, подвеску на ручке кровати, улыбнулся и снова закрыл глаза. — Весна, — прошептал он. — Она наконец пришла в этот дом.