1993-й год

Дни потекли рекой. Хару влился в этот поток — сначала осторожно, как ручей, который ищет путь между камнями, а потом всё увереннее, шире, глубже. Он просыпался в своей комнате — дверь не запиралась уже давно — умывался, завтракал. Иногда один, иногда с Такэдой, который уже мог сидеть за столом, хотя рука всё ещё висела на перевязи. Потом — прогулка по саду, кормление рыб, стрельбище, куда Хару ходил больше за воспоминаниями. Потом — чтение. Книги. Стихи. Иногда Такэда звал его в кабинет, и они говорили — часами, о чём угодно. О войне, о мире, о самураях, о том, почему бамбук гнётся, но не ломается. Хару слушал, задавал вопросы, запоминал. Впитывал, как губка. Впервые в жизни он учился не убивать — жить. Охрана привыкла к нему. Сначала косились, держали руки на кобурах, когда он проходил мимо. Но после инцидента на стрельбище, после того, как они своими глазами видели — этот босой, худой парень в белой футболке уложил шестерых вооружённых головорезов за минуту — после этого они смотрели на него с уважением. С опаской, да, но с интересом. А еще со странным удивлением: как из дикаря, готового убить каждого, кто попадётся на пути, он превратился в обычного молодого парня? Ну, может, не совсем обычного. Но живого. Спокойного. Почти ручного. Миура, фельдшер, перестала вздрагивать, когда он заходил в лазарет. Слуги перестали опускать глаза. Один из охранников, тот самый Тоси, в плечо которого Хару воткнул карандаш, теперь кивал ему при встрече. Не заискивающе — с уважением. Хару отвечал кивком. Без злобы. Без напряжения. Но сегодня случилось то, что заставило его замереть. Он шёл по коридору после завтрака — в сад, к пруду, проведать кои. Навстречу попалась девушка — новая, он её раньше не видел. Молодая, лет двадцать, в простом сером платье, с подносом в руках. Она увидела Хару, поклонилась и произнесла: — Доброе утро, молодой господин. Хару остановился как вкопанный. — Что? — переспросил он. Девушка подняла глаза, смутилась, покраснела до корней волос. — Я... я подумала, что вы и господин Такэда... простите, простите меня, я новенькая, мне сказали, что здесь живёт молодой господин, я думала... Она залепетала, замахала руками, чуть не уронила поднос. Хару смотрел на неё, не понимая. Молодой господин. Так здесь называют сына хозяина. Или брата. Или... — Я не господин, — сказал он, и голос его прозвучал жёстче, чем он хотел. Девушка побелела, поклонилась чуть не до пола, бормоча извинения, и убежала — быстро, как кролик от лисы. Хару остался стоять в коридоре. Смотрел ей вслед. Потом перевёл взгляд на свои руки — длинные пальцы, гладкие ногти, ни одного шрама. Руки убийцы. Руки, которые неделю назад вырывали чужие глотки. И вот теперь какая-то девчонка назвала его «молодым господином». Цыкнул — или просто выдохнул сквозь зубы и развернулся. Пошёл к кабинету Такэды. Тот сидел за столом, разбирая бумаги. На нём была светлая рубашка с закатанными рукавами, бинты на предплечье — формальность, нога уже зажила. Волосы зачёсаны назад, на носу — очки для чтения, старомодные, с тонкой золотой оправой. Такэда выглядел почти здоровым, только тени под глазами выдавали бессонные ночи — он восстанавливал власть, собирал информацию о нападении, вычислял заказчика. Дела. — Хару? — он поднял глаза от бумаг, снял очки. — Проходи. Хару вошёл, не поздоровался. Подошёл к столу, встал напротив, уперев руки в бока. — Меня назвали молодым господином сейчас, — сказал он. — Прислуга. Новая. Девушка. Такэда усмехнулся. Не насмешливо — скорее тепло, с лёгким удивлением. — Тебя это смущает? — спросил он. — Меня это бесит, — ответил Хару. — Я не господин. Я даже не слуга. Я вещь. Покупка. Игрушка. — Ты так думаешь? — спросил Такэда, откладывая бумаги. — Так было. — Было, — согласился Такэда. — А теперь ты человек, который спас мне жизнь. Мои люди это видели. Мои слуги это знают. Для них ты теперь не просто «тот парень из клетки». Ты — мой... — он замолчал, подбирая слово. — Кто? — спросил Хару. — Кто я для тебя? Такэда встал из-за стола, подошёл к окну. Повернулся, прислонившись плечом к косяку. Солнце светило ему в спину, делая фигуру тёмной, почти нереальной. — Ты мой ученик, — сказал он. — Мой друг. Может быть, кто-то больше. Я не знаю, Хару. Я не тороплюсь с определениями. Но ты точно не вещь. И не игрушка. И не покупка. — Он помолчал. — Ты — весна, которая пришла в мой дом после долгой зимы. И если прислуга называет тебя молодым господином — значит, она видит то же, что и я. Что ты не чужой здесь. Хару хмурился, слушая. Его пальцы гладили край стола — нервно, но не так, как раньше, когда он сжимал одеяло в спальне. Теперь это было скорее задумчивое движение. — Я не хочу быть господином, — сказал он. — Я не умею. — Не надо уметь, — ответил Такэда. — Просто будь собой. Они привыкнут. И ты привыкнешь. — А если я не хочу привыкать? — Тогда скажи им, чтобы называли тебя по имени, — предложил Такэда. — Ты имеешь право. Хару — хорошее имя. Пусть зовут Хару-сан, если «молодой господин» режет слух. Хару задумался. Потом медленно кивнул. — Ладно, — сказал он. — Я попробую. — Попробуй, — улыбнулся Такэда. — У тебя хорошо получается пробовать новое. — Ты про что? — насторожился Хару. — Про жизнь, — сказал Такэда. — Ты вчера сказал, что тебе понравилось стихотворение. Несколько дней назад — что живые кои красивее, чем на картинках. Сегодня ты возмущаешься, потому что тебя назвали господином. Это прогресс, Хару. Ты становишься человеком. — Я всегда был человеком, — буркнул Хару. — Просто забыл, — поправил Такэда. — Вспоминаешь. Он подошёл к столу, налил чаю из термоса — себе и Хару. Протянул чашку. — Как нога? — спросил Хару, принимая чай. — Зажила. Твоя регенерация лучше, но моя тоже неплоха. — Такэда показал на предплечье. — Бинты сниму через пару дней. — А тот, кто это устроил? — спросил Хару, глядя в чашку. — Нашёл? — Почти, — голос Такэды стал жёстче. — Клан из Нагои, конкуренты. Думали, что после покупки тебя я стал слабее. Истратил деньги на игрушку, потерял хватку. — Он усмехнулся. — Ошиблись. — Ты накажешь их? — спросил Хару. Голос спокойный, но в глазах мелькнул холодок — тот, старый, лабораторный. — Уже наказал, — ответил Такэда. — Два склада сгорели. Три человека, которые отдали приказ, больше не дышат. Остальные поняли намёк. — Он помолчал. — Без тебя я бы не успел. Спасибо. — Не благодари, — отрезал Хару. — Я делал не для тебя. — А для кого? — спросил Такэда. Хару промолчал. Пил чай, глядя в окно. Солнце светило ярко, заливая кабинет золотом. — Слушай, Хару, — сказал Такэда после паузы. — Ты знаешь, что моя сестра Мидори сбежала в Америку? — Знаю, — кивнул Хару. — Ты говорил. — Она звонила вчера. Узнала, что меня ранили. Предлагала приехать. Я отказался. Сказал, что обо мне есть кому позаботиться. — Ты про меня? — нахмурился Хару. — Про тебя, — улыбнулся Такэда. — Она спросила: «Тот самый парень, которого ты купил?» Я ответил: «Тот самый, который спас мне жизнь». Она сказала: «Хочу с ним познакомиться». — Я не знакомлюсь с сёстрами якудза, — сказал Хару. — Она художница. Пьёт, рисует, спит с кем попало. Она не мафиози. Просто чокнутая. — Такэда допил чай, поставил чашку. — Ты бы ей понравился. — Мне всё равно, — сказал Хару. — Врёшь, — привычно ответил Такэда. Хару не стал спорить. Он отставил пустую чашку, подошёл к окну, встал рядом с Такэдой. Они стояли вдвоём, глядя на сад, на пруд, на кои, которые сегодня снова были у поверхности. — Такэда, — сказал Хару. — Ммм? — Та девушка, служанка. Она сказала «молодой господин». Я подумал... — он замолчал, собираясь с мыслями. — Я подумал, что, может быть, если бы у меня была семья... настоящая... я был бы для кого-то сыном. Или братом. Или... — Или? — тихо спросил Такэда. — Или никем, — закончил Хару. — Я даже не знаю, как это — быть частью чего-то. Я всегда был один. Даже в лаборатории, где было полно таких же, как я — мы не разговаривали. Нас не учили общаться. Нас учили убивать и не привязываться. — Теперь у тебя есть я, — сказал Такэда. — И дом. И слуги, которые называют тебя молодым господином. И рыбы в пруду, которых ты кормишь каждое утро. Это маленькая семья, Хару. Но она твоя. — Пока, — сказал Хару. — Пока ты не передумаешь. — Я не передумаю, — твёрдо сказал Такэда. — Я дал слово. Хару повернул голову, посмотрел на него. На профиль, на родинку под глазом, на губы, которые говорили ему эти странные, невозможные слова. — Дурак, — сказал он. — Твой дурак, — ответил Такэда. Они стояли молча, глядя на сад. Солнце поднималось выше, день обещал быть жарким. Где-то в доме играла музыка. — Такэда, — снова сказал Хару. — Что? — Я, кажется, начинаю привыкать. К этому. Ко всему. — Он обвёл рукой кабинет, дом, сад. — Это не побег. Это другая клетка. Но здесь... спокойно. — Здесь безопасно, — поправил Такэда. — И тебя любят. Или хотя бы уважают. Чего ещё желать? — Свободы, — сказал Хару. — Ты свободен, — сказал Такэда. — Ты можешь уйти в любую минуту. Ты знаешь. Просто ты не хочешь. — Не хочу, — признал Хару. — И это пугает меня больше, чем любая пуля. — Страх — это нормально, — сказал Такэда. — Без страха нет смелости. Ты смелый, Хару. Самый смелый из всех, кого я знаю. Потому что ты остаёшься, хотя можешь уйти. Хару не ответил. Он только смотрел на пруд, на воду, на рыб, которые плыли по кругу, не зная другой жизни. — Я пойду, — сказал он. — Иди, — кивнул Такэда. Хару вышел из кабинета. В коридоре он снова встретил ту самую девушку — она мыла полы, низко опустив голову. — Эй, — сказал Хару. Она вздрогнула, подняла испуганные глаза. — Как тебя зовут? — спросил он. — Хана, — прошептала она. — Хана, — повторил Хару. — Меня зовут Хару. Не молодой господин. Просто Хару. Запомнишь? — Д-да, Хару-сан, — выдохнула она. — Ладно. — Он пошёл дальше, но через пару шагов остановился, не оборачиваясь. — И спасибо. За доброе утро. Девушка выдохнула, прижав руку к груди. Хару не видел этого. Он уже шёл к пруду, сжимая в кармане горсть корма для рыб. Весна набирала силу. А в особняке на холме в квартале Наканосима кто-то впервые за долгое время чувствовал себя почти дома.