1993-й год

После выздоровления Такэда уехал. Не на день, не на два — на две недели. «Разобраться с остатками дел», — сказал он, стоя у входной двери. На нём был тёмный костюм, белая рубашка, галстук цвета запёкшейся крови. Кэндо уже ждал у машины, держа дверцу открытой. Такэда сунул руки в карманы, посмотрел на Хару — долго, внимательно. — Ты остаёшься, — сказал он. Не вопрос, не приказ — констатация факта. — Я не твоя собака, чтобы сидеть на цепи, — ответил Хару. Он стоял на крыльце, босой, в домашних штанах и футболке. Волосы разметались по плечам. Подвеска с карпом блестела на груди. — Ты не собака, — согласился Такэда. — Ты Хару. И ты остаёшься потому, что сам так решил. Не я. — Может, передумаю, — бросил Хару, но в голосе не было силы. — Не передумаешь, — улыбнулся Такэда. — Я быстро. Жди. Он сел в машину. Дверь закрылась. «Лексус» выехал за ворота, и Хару остался один. Дом опустел. Не физически — слуги ходили по коридорам, охрана несла службу, Миура проверяла аптечку. Но Такэда ушёл, и с ним ушла та особая, тёплая вибрация, которая наполняла стены, когда он был рядом. Хару не признался бы себе в этом, но он чувствовал пустоту. Каждую минуту. Каждый час. Каждую ночь, когда просыпался от тишины и тянулся к пустой стороне кровати. Сначала он пытался занять себя. Кормил рыб — они узнавали его шаги, подплывали к мостику. Рисовал в блокноте — теперь не только рыб, но и сад, и стрельбище, и портрет Такэды, который получился слишком мрачным. Читал — стихи, которые уже выучил наизусть, но перечитывал снова. Тренировался — отрабатывал удары, ножевые бои, босиком по паркету кабинета, куда Такэда разрешил ему входить. Иногда Хару включал пластинку — ту самую, с женским голосом, который пел о потерянном. Сидел в кресле Такэды, закрывал глаза и слушал. И ждал. Он поймал себя на мысли, что уже привык ждать. Привык к тому, что в любой момент дверь откроется, и войдёт он — усталый, в разорванной рубашке или в безупречном костюме, с запахом табака и пороха, с этой его странной, тёплой улыбкой. Привык прислушиваться к шагам в коридоре — и отличать его походку от остальных. Привык смотреть на дверь, когда за окном темнело, и думать: «Сегодня?» — Юки, — прошептал он однажды ночью, глядя в потолок. — Мой Юки. В груди заболело. Не резко — тупой, ноющей болью, как от старого удара, который не заживает до конца. Хару прижал ладонь к сердцу — оно билось ровно, но слишком сильно, как будто пыталось пробить рёбра. — Как же ты размяк, Хару, — сказал он себе. Голос в пустой комнате прозвучал глухо, как в колодце. — Ты был диким, опасным, убийцей. Ты мог раздавить человеку гортань одной рукой. Тебе нравилось это знание — что ты сильнее, быстрее, смертоноснее. А теперь ты ждёшь его. Одного его. Как верный пёс, который смотрит на дверь. Он сел на кровати, обхватил колени руками. В темноте блеснула подвеска — карп, которого подарил Такэда. Хару сжал его в кулаке, чувствуя, как камень впивается в ладонь. — Нет, — сказал он твёрже. — Я кусаюсь. Я помню, как кусаться. «Уже не кусаешься», — ответил внутренний голос. Спокойный, беспощадный. Голос лаборатории. Голос той его части, которая не верила никому и никогда. — Кусаюсь, — огрызнулся Хару. — Я могу перегрызть глотку любому. Хочешь, покажу? «Ты лежишь в его постели. Носишь его подарок. Скучаешь по нему. И не ушёл, когда дверь была открыта. Ты не кусаешь хозяина. Ты стал ручным». Хару замер. Пальцы разжались, подвеска упала на грудь, холодная, как лёд. Внутри него бушевала буря — та самая, которую он думал, что усмирил. Но теперь она была другой. Не яростной, не смертоносной. Тихой. Стыдливой. — Я не ручной, — прошептал он. — Я просто... я не хочу делать ему больно. «Потому что ты его любишь», — сказал внутренний голос, и это было самое страшное признание, которое Хару когда-либо слышал. Он не спал до утра. Сидел на кровати, глядя в окно, как занимается рассвет. Потом встал, оделся, пошёл к пруду. Рыбы ждали его — они всегда ждали. Хару бросил корм, смотрел, как они толкаются, жадно хватая гранулы. — Вы тоже в клетке, — сказал он им. — Но вам здесь хорошо. Вы не знаете другой воды. Одна рыба — золотая, с чёрными пятнами — всплыла ближе других, уставилась на него чёрным глазом. — Не смотри на меня так, — сказал Хару. — Я не уверен, что знаю, что такое свобода. Может быть, это просто умение выбирать свою клетку. Он просидел на мостике до полудня, греясь на солнце. Потом вернулся в дом, пообедал, взял книгу — «Сказание о доме Тайра», Такэда советовал. Читал медленно, часто останавливаясь, думая о прочитанном. О преданности, о чести, о любви, которая сильнее смерти. — Чепуха, — сказал он, закрывая книгу. — В нашем мире любовь — это слабость. Но сам уже не верил. Вечером он сидел в кабинете Такэды — у окна, в его кресле, с чашкой зелёного чая, который научился заваривать сам. Играла пластинка — другая, которую он нашёл в коллекции, с саксофоном и медленным, тягучим джазом. Хару смотрел на подъездную дорожку через окно. Ждал. Каждый шум мотора за воротами заставлял его сердце биться чаще. «Как же ты размяк», — подумал он снова. Но уже не с ненавистью — с грустной, почти нежной усмешкой над собой. В доме было тихо. Хару закрыл глаза. И в этой тишине, в сумраке кабинета, он наконец признался себе: — Я не уйду. Я останусь здесь. С ним. Потому что... потому что Юки нужен мне. Живой. Рядом. Даже если это клетка — я выбираю эту клетку. Он открыл глаза, посмотрел на свою руку — длинные пальцы, гладкая кожа, никаких следов от цепей. Поднял её, сжал в кулак, разжал. — Я кусаюсь, — сказал он в пустоту. — Но не кусаю хозяина. Это не слабость. Это... мой выбор. Телефон на столе Такэды молчал. Хару знал код — четыре цифры, день рождения матери Такэды. Он мог бы позвонить. Спросить: «Когда?» Но не стал. Он будет ждать. Столько, сколько нужно. Весна тянулась патокой. Рыбы плавали в пруду. А Хару учился ждать — не как собака, не как узник, а как человек, который сделал свой выбор. Однажды вечером, на исходе второй недели, он услышал знакомый звук — двигатель «Лексуса» у ворот. Сердце пропустило удар. Хару поставил чашку, вышел из кабинета, прошёл по коридору. Не побежал — нет, слишком горд для этого. Но ноги сами несли его быстрее обычного. Он стоял в дверях, когда Такэда вошёл в дом. Уставший, загоревший ещё больше, в помятом костюме, с пустыми рукавами — пиджак висел плечах. В руках — маленькая коробка, перевязанная лентой. — Я вернулся, — сказал Такэда. — Вижу, — ответил Хару. Голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Скучал? — спросил Такэда, подходя ближе. — Нет, — соврал Хару. — Врёшь, — улыбнулся Такэда. — Я тоже скучал. Он протянул коробку. Хару взял, открыл. Внутри лежала статуэтка — маленькая, из чёрного дерева, вырезанная вручную. Волк, прижавшийся к ноге человека. Они смотрели в одну сторону, куда-то вдаль. — Это мы, — сказал Такэда. — Я и ты. Волк не ручной, но он выбрал быть рядом. Я увидел эту фигурку в Нагое. Сразу вспомнил тебя. Хару смотрел на статуэтку, не дыша. Волк был красивым — диким, напряжённым, но не злым. А человек — спокойным, защищающим. — Я не волк, — сказал Хару. — А кто? — спросил Такэда. — Твой... — Хару запнулся. — Я не знаю. — Мой, — закончил Такэда. — Как я уже говорил. Если ты не против. Хару спрятал статуэтку в карман штанов. Посмотрел на Такэду долгим, тяжёлым взглядом. Потом шагнул вперёд и прижался лбом к его плечу. Не обнял — просто коснулся. Как тогда, в спальне. — Не пропадай так надолго, — сказал он глухо. — Я не люблю ждать. — Не буду, — пообещал Такэда, осторожно, здоровой рукой, погладив его по волосам. — Я дома, Весна. В коридоре было тихо. Охрана отвернулась, делая вид, что ничего не видит. Слуги разошлись по углам. Только двое стояли в прихожей — уставший глава мафии и босой парень с ножом за поясом, который ждал его четырнадцать дней и не сбежал. — Пойдём, — сказал Хару, отстраняясь. — Покажешь, что там с твоими делами. И я расскажу, как твои кои оголодали без тебя. — Оголодали? — усмехнулся Такэда. — Я их кормил. Но без тебя они едят без аппетита. — Как и ты, — заметил Такэда. — Заткнись, — сказал Хару. — Пошли. Они пошли по коридору. Рукава их почти касались. И Хару впервые за долгое время не чувствовал пустоты. Она заполнилась. Тем, кто вернулся. Тем, кого он ждал.