1993-й год

Комната Хару больше не была клеткой. Фанеру сняли на третий день после отъезда Такэды — Хару сам попросил. Не сказал почему, просто велел слугам убрать щиты, и те подчинились. Теперь окно выходило в сад, и по ночам в комнату заглядывала луна, а по утрам солнце золотило подоконник, на котором Хару поставил маленькую статуэтку волка из чёрного дерева. На стенах появились рисунки — рыбы, пруд, мостик, портрет Такэды, который он нарисовал углём и спрятал в блокнот, но потом всё же повесил, чтобы видно было только ему. На тумбочке — книги, стопкой, заложенные на нужных страницах. На подоконнике — пустая чашка, в которой он держал карандаши. Комната пахла деревом, бумагой и неуловимым ароматом самого Хару — хозяина. Они сидели на кровати. Такэда прислонился к спинке, вытянув ноги, держа в руке стакан с виски. Хару сидел рядом, поджав колени к груди, обхватив их руками, и смотрел в окно — на луну, которая только начинала серебрить сад. — Пей, — сказал Такэда, протягивая стакан. Хару взял, отпил маленький глоток. Виски обжёг горло, в носу защипало. Он поморщился, вернул стакан. — Гадость, — сказал он. — Непривычно, — улыбнулся Такэда. — Я тоже сначала не любил. Потом втянулся. — Зачем втягиваться в гадость? — Чтобы забываться. Иногда полезно забыть. — Я не хочу забывать, — сказал Хару. — Я хочу помнить. Всё. Иначе зачем жить? Такэда посмотрел на него долгим, тёплым взглядом. Потом допил виски, поставил стакан на тумбу. — Мне пора, Хару. Мечтаю о ванне со второго дня командировки. Горячей, с пеной, с запахом сандала. — Он потянулся, хрустнув позвоночником. — Устал как собака. Хару промолчал. Смотрел на свои колени, обтянутые тканью штанов. Внутри него боролись два — нет, три Хару. Один — гордый, дикий, тот, кто не просит, а берёт. Второй — ручной, почти домашний, который уже привык к этому человеку, к его запаху, к его голосу. И третий — новый, которого он не знал раньше. Тот, кто хотел сказать: «Не уходи. Останься. Ещё немного». В лаборатории его учили, что желания — это слабость. Что единственное желание, которое имеет значение, — это приказ хозяина. Но у него больше не было хозяина. Был Юки. Человек, который смотрел на него и ждал. — Я предлагаю продолжить нашу игру, — сказал Хару. Голос звучал ровно, но пальцы вцепились в колени так, что побелели костяшки. — Вопрос — прикосновение. Такэда замер. В его глазах мелькнуло удивление — быстрое, как вспышка, — и сразу утонуло в спокойствии. — Серьёзно? — спросил он. — Да, — сказал Хару. — Ты уверен? — Такэда не торопил, не давил. Он смотрел на Хару, и в его взгляде не было хищного блеска — только осторожное, почти нежное любопытство. — Я никогда не бываю уверен, — ответил Хару. — Но я хочу. Хочу задать тебе вопросы. И хочу, чтобы ты меня касался. — Он помолчал, потом добавил тише: — Пожалуйста. Такэда кивнул. Медленно, как будто давая себе время подумать. — Хорошо. Идём в ванную. Они вышли в коридор. Хару шёл первым — босиком, как всегда, чувствуя тепло дерева под пятками. Такэда за ним — скинул ботинки у двери, тоже остался в носках. В ванной с купелью из чёрного гранита, уже горел свет — слуги подготовили её по звонку. Пар поднимался от воды, смешиваясь с запахом сандалового масла. Такэда закрыл дверь. Повернулся к Хару. — Правила старые. Ты задаёшь вопрос. Я касаюсь. Или наоборот. — Знаю, — сказал Хару. — Я начну. — Начинай. Хару подошёл к нему вплотную. Глаза в глаза. Потом медленно, очень медленно, расстегнул пуговицы на рубашке Такэды — одну, вторую, третью. Грудь открылась — смуглая кожа, тёмные волоски, шрамы, которые он уже знал. Сердце билось ровно, сильно. — Мой вопрос, — сказал Хару, расстёгивая последнюю пуговицу. — Ты боялся умереть? Когда тебя ранили. Такэда сбросил рубашку с плеч, она упала на пол. Он стоял перед Хару полуголый, в брюках и носках, спокойный, как удав. — Да, — сказал он. — Боялся. Не боли. А того, что не успею закончить дела. И того, что оставлю тебя одного. Он протянул руку и коснулся лица Хару — провёл пальцами по щеке, по губе, по подбородку. Медленно, ласково. — Одно, — сказал Хару. — Твоя очередь, — кивнул Такэда. Хару снял с него брюки. Расстегнул ремень, пуговицу, молнию. Ткань скользнула вниз, открывая бёдра, боксеры, тёмные волосы на ногах. Такэда шагнул из брюк, остался в одном нижнем белье — чёрном, облегающем. — Почему ты не женился? — спросил Хару. — У тебя были женщины. Но нет жены. Такэда снял носки — сначала один, потом другой. Следом бельё. Остался полностью голым, если не считать часов на запястье. Он снял и их, положив на полку. — Потому что не встретил ту, с которой хотел бы проснуться через двадцать лет. Или того, с кем. — Он посмотрел на Хару. — А теперь встретил. Но это сложно. Он шагнул к Хару, обнял его за талию, прижал к себе. Кожа к коже. Хару не отстранился, только замер, чувствуя чужое тепло, запах — дым, дерево, немного пота после дороги. — Два, — сказал он. Такэда коснулся его всего один раз — но это было долгое прикосновение, целое тело. — Твоя очередь, — ответил Такэда, но не отпустил. Хару отстранился сам. Снял футболку через голову — она упала на пол рядом с рубашкой Такэды. Потом штаны. Остался в одних трусах. Подвеска с карпом висела на груди, холодя кожу. — Когда ты понял, что я не просто покупка? — спросил Хару, глядя на Такэду снизу вверх. Он был ниже на полголовы, но не чувствовал себя маленьким. Такэда снял с него трусы — медленно, спуская ткань по бёдрам, по коленям, до самых ступней. Хару перешагнул, остался полностью голым. Бледный, как лунный свет, с мышцами, перекатывающимися под гладкой кожей. — Когда ты воткнул карандаш в плечо Тоси, — сказал Такэда. — Я смотрел на тебя через камеру и думал: «Какой красивый зверь. Жалко будет его убить». А потом понял, что не убью. Никогда. Он провёл ладонями по груди Хару — от ключиц до живота, до лобка. Задержался на подвеске, обвёл пальцем карпа. — Три, — выдохнул Хару. — Твоя очередь. Хару взял его за руку — здоровую, левую — и подвёл к купели. Такэда вошёл в воду первым, сел на каменную скамью, привалившись спиной к прохладному бортику. Вода доходила ему до груди. Хару сел напротив — на ту же скамью, но подальше, колени почти касались колен Такэды. — Ты веришь в любовь? — спросил Хару, глядя на воду. Пар поднимался, скрывая их тела, делая их силуэты мягкими, почти нереальными. Такэда протянул ногу под водой, коснулся ступнёй бедра Хару. Провёл вверх, по голени, по колену, выше, туда, где кожа была нежнее. — Верю, — сказал он. — Потому что чувствую её. Сейчас. К тебе. — Он убрал ногу. — Четыре. Хару поднял глаза. Вода качалась, отражая лунный свет из окна — луна заглядывала и сюда, через высокое, до потолка, стекло. — Я боюсь, — сказал Хару. — Я не умею любить. Меня не учили. Меня учили убивать. — Я научу, — ответил Такэда. Он подвинулся ближе по скамье, теперь их колени соприкасались. — Позволь. Он взял ладонь Хару, поднёс к своим губам, поцеловал пальцы — каждый, от большого до мизинца. Потом перевернул руку, поцеловал запястье, то место, где бился пульс — быстрый, неровный. — Пять, — прошептал Хару. — Твой вопрос. Хару молчал. Смотрел на свои пальцы, которые только что целовал этот человек. Чувствовал влагу на коже, тепло. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказал он. — Не сейчас. Не сегодня. — Это не вопрос, — мягко сказал Такэда. — Это просьба, — ответил Хару. Такэда наклонился, поцеловал его в уголок губ — легко, как ветер. Потом в щёку, в лоб, в закрытые веки. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Пока ты не скажешь. Он хотел отстраниться, но Хару обхватил его лицо ладонями, притянул к себе. Поцеловал сам — в губы, неумело, жёстко, будто пытался укусить. Такэда не отпрянул, ответил — мягко, терпеливо, раскрывая губы, углубляя поцелуй. — Шесть, — выдохнул Такэда в его рот. — Я не считал, — сказал Хару. — Я считаю. Чтобы не перейти границу. — Какая граница? Такэда отстранился. Посмотрел в глаза Хару — чёрные, горячие, в которых бушевала та самая буря, но уже без злобы. Только желание. И страх. — Граница, после которой я не смогу остановиться, — сказал Такэда. — Я мужчина, Хару. И ты... ты слишком красивый. И слишком желанный. Ещё немного — и я начну делать то, о чём ты не просил. А я дал слово — не трогать тебя без твоего согласия. Хару молчал. Вода плескалась, пар оседал на их плечах. — А если я прошу? — спросил он. — Ты не просишь. Ты задаёшь вопросы и позволяешь мне касаться. Это разные вещи. — Я хочу задать ещё вопрос, — сказал Хару. — Задавай. — Почему ты не настаиваешь? Почему ты терпелив, как... не знаю... как будто у тебя есть вечность. Такэда улыбнулся. Грустно, чуть горько. — Потому что я боюсь тебя спугнуть. Ты как дикая птица, которая впервые залетела в дом. Если сделать резкое движение — улетит. И больше не вернётся. А я хочу, чтобы ты остался. Навсегда. Даже если ты никогда не позволишь мне больше, чем поцелуй. — Глупый, — сказал Хару. — Знаю. — Я хочу задать ещё вопрос. — Задавай. — Ты действительно любишь меня? Такэда замер. Вода стекала по его лицу, по ресницам, по губам. Он смотрел на Хару долго, очень долго. — Люблю, — сказал он. — Сильнее, чем должен. Сильнее, чем можно. Сильнее, чем я когда-либо любил. Он коснулся его — обеими руками, лица, шеи, плеч. Притянул к себе, прижал мокрым, горячим телом. Поцеловал в макушку, в волосы, пахнущие мылом. — Семь, — прошептал Хару. — Ещё вопросы? — спросл Такэда, не отпуская. — Да, — сказал Хару. — Какой у тебя любимый цвет? Такэда усмехнулся. Поцеловал его в ухо. — Чёрный. — Почему? — Потому что в черном цвете есть все остальные. Это цвет глубины, цвет ночи, цвет твоих глаз. — Глупость, — сказал Хару. — Мои глаза — чёрные, как смола. Это цвет пустоты. — Нет, — сказал Такэда. — Это цвет бесконечности. Он провёл рукой по спине Хару, скользнул ниже, по пояснице, сжал ягодицу. Нежно, без напора. — Восемь, — сказал Хару. — Твой вопрос. — Как звали твою собаку в детстве? — спросил Хару. — Хару. — Такэда улыбнулся. — Твой тёзка. — Врёшь. — Вру, — согласился Такэда. — Не было собаки. Был кот, Сиро. Белый, как снег. Его сбила машина, когда мне было десять. Я плакал три дня. — А я никогда не плакал, — сказал Хару. — Заплачешь, — пообещал Такэда. — Когда-нибудь. Он наклонился и поцеловал грудь Хару — там, где подвеска. Лизнул карпа, куснул за камень. — Девять, — выдохнул Хару, чувствуя, как внутри разгорается жар. — Вопрос, — напомнил Такэда. — Какая твоя любимая еда? — Сукияки. Говядина, овощи, яйцо. Я приготовлю тебе завтра. — Хорошо, — сказал Хару. Он запрокинул голову, подставляя шею. Такэда поцеловал его, ключицы, впадину между ними. — Десять, — сказал он. — Последний вопрос, — сказал Хару. — Ты останешься со мной сегодня? Не в своей спальне. Здесь. Со мной. Такэда поднял голову. Посмотрел на него — мокрого, бледного, с горящими глазами, с подвеской на груди. Вода стекала по их телам, по их лицам и по рукам, сплетённым в замок. — Ты просишь остаться? — спросил он, и голос его сел, стал ниже. — Я спрашиваю, — выдохнул Хару. — Останешься? — Да, — сказал Такэда. — Останусь. Он сократил расстояние, усаживая Хару на свои колени. Схватил его за затылок — грубо, пальцы вцепились в мокрые волосы —притянул к себе и поцеловал. Не так, как в прошлый раз — легко, словно ветер. Нет. С жадностью, с голодом, с похотью, которую он сдерживал так долго. Хару не сопротивлялся. Его руки сами легли на плечи Такэды, пальцы впились в смуглую кожу, оставляя белые следы. Он чувствовал, как член Такэды упирается ему в живот — твёрдый, горячий, пульсирующий. И свой собственный — такой же, прижатый к чужому бедру, требующий внимания. Они целовались долго, прерываясь только затем, чтобы перевести дыхание. Такэда кусал его нижнюю губу, проводил языком по нёбу, по зубам, по внутренней стороне щёк. Его руки блуждали по телу Хару — спине, пояснице, ягодицам, бёдрам. Он сжимал, гладил, снова сжимал. В его движениях проскальзывала несдержанность — желание, копившееся недели, вырывалось наружу. — Юки, — прошептал Хару в его губы. — Юки... — Тише, — ответил Такэда, отрываясь от его рта, спускаясь к шее, к ключицам, к подвеске, которую он сжал зубами, потянул, заставляя Хару выгнуться. — Тише, Весна. Я здесь. Он подхватил Хару под бедра, поднялся и усадил его на бортик ванны. Тёплый камень, влажный от воды. Хару раздвинул ноги, обхватил ими талию Такэды, чувствуя, как член скользит по его животу, по лобку, по самому основанию. — Ты хочешь? — спросил Такэда, глядя в глаза. — Я хочу задать вопрос, — выдохнул Хару, и в его взгляде смешались вызов и мольба. — Задавай. — Ты сделаешь мне больно? — Нет, — сказал Такэда. — Не тебе. Никогда, если смогу. Он наклонился, поцеловал грудь Хару, сосок, другой. Провёл языком по впадине между рёбрами, опускаясь ниже. Потом выпрямился, обхватил ладонью член Хару — твёрдый, влажный, головка блестит в лунном свете. Провёл большим пальцем по уздечке, нажал. Хару выгнулся, пальцы вцепились в плечи Такэды. — Не делай так, — прошептал он. — Иначе я кончу сразу. — Не кончай, — ответил Такэда, убирая руку. — Я хочу быть внутри, когда ты кончишь. Он потянулся к полке, взял флакон с маслом — для массажа, с запахом сандала. Налил на пальцы, поставил обратно. Опустился перед Хару на колени, опираясь о скамью — вода доставала ему до рёбер. — Расслабься, — сказал он, заводя руку между ног Хару. — Доверься мне. Хару задержал дыхание, когда палец Такэды коснулся его входа. Горячий, скользкий, масляный. Он не проникал — просто гладил, круговыми движениями, сжимая края, расслабляя мышцы. — Дыши, — напомнил Такэда. Хару выдохнул. Шумно, прерывисто. И почувствовал, как палец скользнул внутрь. Медленно, осторожно, только на фалангу. Тело напряглось — не от боли, от неожиданности. — Тише, — Такэда второй рукой гладил его живот, бедро, успокаивая. — Тише, Весна. Это только начало. Он двигал пальцем — входил, выходил, расширял, привыкая к жару и тесноте. Когда Хару расслабился, добавил второй. Пальцы скользили легче, глубже, находя точку, которая заставляла его стонать. — Здесь? — спросил Такэда, нажав. Хару выгнулся дугой, застонал — громко, не стесняясь. Кончики его длинных волос коснулись воды у бортика, чёрные пряди поплыли по поверхности, как змеи. — Да, — выдохнул он. — Ещё. Такэда добавил третий палец. Растягивал, массировал, готовил. Вода вокруг них колыхалась, теплая, пахнущая сандалом и потом. Хару уже не дышал — он задыхался, ловил ртом воздух, кусал губы, чтобы не закричать. — Юки... — простонал он. — Пожалуйста... я больше не могу... я сейчас... — Не сейчас, — твёрдо сказал Такэда, убирая пальцы. Он поднялся, встал перед Хару, сжимая в руке свой член — твёрдый до боли, с каплей прозрачной жидкости на головке. — Сейчас я войду. Ты готов? Хару кивнул. Глаза его были закрыты, ресницы дрожали, по щекам текло — вода или слёзы, он не знал. Такэда приставил головку ко входу. Надавил. Медленно, очень медленно, миллиметр за миллиметром, вошёл. Тело Хару сжимало его, горячее, влажное, живое. Он чувствовал, как расширяются мышцы, как принимают его, как пульс бьётся в самых глубинах. — Ах... — выдохнул Хару, когда Такэда вошёл до конца. Член коснулся того места, которое пальцы только нащупывали — и Хару кончил. Резко, нетерпеливо. Семя брызнуло на живот Такэды, на грудь Хару, на подвеску с карпом. Он выгнулся, закричал — негромко, сдавленно, впиваясь ногтями в чужие руки. — Юки... Юки... Пожалуйста... не останавливайся... Такэда замер, чувствуя, как пульсирует член внутри сжимающегося тела. Он ждал, когда спадут судороги. Потом начал двигаться. Медленно, глубоко, выводя член почти до конца и снова погружаясь. Влажно, масляно, в ритме, который задавали их сердца. Ладонями он поддерживал Хару под бёдра. — Я люблю тебя, — сказал Такэда, глядя в мокрое, бледное лицо Хару. — Я люблю тебя, Весна. Хару обхватил его ногами, прижимая ближе, глубже. — И я, — прошептал он. — Я... я тоже. Он не знал, как сказать это. Не умел. Но его тело говорило за него — каждым движением, каждым стоном, каждой дрожью. Такэда целовал его — в губы, в щёки, в закрытые глаза, в мокрые волосы. Входил в него мерно, не торопясь, наслаждаясь каждым мгновением. Хару отвечал — неумело, но искренне, двигаясь в такт, сжимая его внутри, целуя в ответ. Луна смотрела на них сквозь высокое окно. Вода остывала. Но им было жарко. — Юки, — прошептал Хару, чувствуя, как внутри нарастает новая волна — сладкая, судорожная. — Ещё... пожалуйста... ещё... Такэда ускорился. Тела их двигались в едином ритме, вода плескалась через края купели, заливая пол. Хару запрокинул голову, волосы упали в воду, и он кончил второй раз — сухо, без семени, одной дрожью, одним долгим, протяжным стоном. Такэда кончил следом, уткнувшись лицом в его шею, выдыхая его имя — «Хару... Хару... Весна моя...». Такэда перевернулся, опустился на бортик, усаживая Хару на бедра. Они сидели, обнявшись, в остывшей воде, пока луна не ушла за облака. — Тебе было больно? — спросил Такэда, когда дыхание выровнялось. — Нет, — ответил Хару. — Ты был нежным. — Я старался. — Я знаю. Он провёл пальцами по лицу Такэды — по скулам, губам, родинке под глазом. Поцеловал его в лоб. — Ты мой, — сказал Хару. — Только мой. — Твой, — согласился Такэда. — И ты — мой. — Я ничей, — возразил Хару. — Врёшь, — улыбнулся Такэда. — Вру, — кивнул Хару. Какое-то время они сидели обнявшись. Хару, как ребенок, уткнулся в шею Такэды и наслаждался его объятиями. Поглаживаниями по спине и волосам, нежностью, которая была для него в новинку. Они вылезали из ванной медленно, лениво. Первым вышел Такэда, обернул полотенце вокруг бёдер, протянул руку Хару. Тот, погрузившись в воду почти до носа, явно не хотел вылезать. — Хару, — Такэда улыбнулся. — Вода уже остыла, пойдем. Но Хару было так хорошо здесь. Так спокойно, что он просто не мог напиться этим чувством размеренной безопасности. Но выйти все же пришлось. Такэда помог Хару обтереть волосы и тело, накинул полотенце на худые плечи и повел в спальню. Все здесь уже было родным — серое покрывало, луна в окне, фигурка волка, кочующая с подоконника на тумбу и обратно. Они легли в кровать. Такэда обнял Хару со спины, так что побежали мурашки. Прижал сильнее, укрывая одеялом. Вдохнул запах еще мокрых волос. — Спи, Весна, — прошептал он. — Спи, Юки, — ответил Хару. И они уснули — впервые по-настоящему вместе, без страха, без боли, без цепей. А луна светила на двоих в серой комнате, которая больше никогда не будет клеткой.