1993-й год

Он проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Ровно, глубоко, с лёгким присвистом — спящий человек не контролирует дыхание. Хару открыл глаза. В комнате было серо — рассвет только начинал золотить края штор. Луна ушла, солнце ещё не взошло, и всё вокруг казалось призрачным, ненастоящим. Кроме тепла за спиной. Кроме руки, лежащей на его талии. Кроме чужого дыхания, которое путалось в его волосах. Хару не двигался. Боялся спугнуть. Боялся, что это сон, что если повернётся, то увидит пустоту. Но это был не сон. Тело его было чужим. Податливым, расслабленным, нежным — таким, каким не было никогда. Мышцы не напрягались при каждом звуке. Пальцы не сжимались в кулак в ожидании удара. Даже сердце билось ровно, спокойно, как будто оно наконец-то поняло, что здесь не нужно бояться. Хару ненавидел это чувство. Он ненавидел себя за то, что лежит, прижавшись спиной к груди этого человека, и не хочет двигаться. За то, что его тело помнит каждое прикосновение — пальцы, растягивающие его, член, входящий медленно и нежно, губы, целующие его веки. За то, что ему было хорошо. За то, что он хотел этого. За то, что теперь он знал, как это — быть ведомым, отдаваться, доверять. Внутри него что-то умирало. Старый Хару — тот, кого лепили в лаборатории долгие годы, тот, кто не знал ласки, только боль, тот, кто мог убить одним движением и не моргнуть глазом — он задыхался в этих объятиях. Он кричал, требовал, рвался наружу: «Встань! Убей его! Он ослабил тебя! Он сделал из тебя тряпку!» Но новый Хару — тот, который проснулся сегодня утром, — не слушал. Новый Хару повернулся лицом к Такэде. Медленно, осторожно, чтобы не разбудить. Уткнулся носом в его ключицу, вдохнул запах — табак, сандал, спящее тело. Провёл кончиками пальцев по груди, по волоскам, по шрамам. Такэда не открыл глаз. Но губы его изогнулись в улыбке — мягкой, утренней, ещё не проснувшейся до конца. — Хару? — спросил он. Голос сонный, низкий, вибрирует в груди под щекой Хару. — Я здесь, — ответил Хару. Он сам не узнал свой голос. Тот был тихим, почти нежным, без обычной хрипотцы и вызова. В нём не было брони. Хару испугался этого голоса больше, чем любой угрозы. — Ты не спишь? — спросил Такэда, всё ещё не открывая глаз. — Я никогда не сплю долго. — Врёшь. Ты проспал шесть часов. Я считал. — Ты не мог считать, ты спал, — возразил Хару. — Я спал, но считал. Это сложно, но я умею. Хару поднял голову, посмотрел на лицо Такэды. Ресницы его были тёмными, густыми, на щеке — след от подушки. Он выглядел моложе, беззащитнее, без своей вечной усмешки и бронированного спокойствия. Домашний. Тёплый. Живой. — Юки, — сказал Хару. — Мм? — Мне страшно. Такэда открыл глаза. Карие, с золотыми искрами, сонные, но уже внимательные. Он посмотрел на Хару долгим, изучающим взглядом. — Чего ты боишься? — Я боюсь, что тот, кем я был, умирает. А тот, кем я становлюсь... я не знаю его. Он слабый. Он хочет лежать и гладить тебя по лицу, вместо того чтобы тренироваться или планировать побег. Он... — Хару запнулся, подбирая слова. — Он нравится мне. И это отвратительно. Такэда протянул руку, убрал прядь волос с лица Хару. — Ты не слабый, — сказал он. — Ты никогда не был слабым. Просто ты перестал быть оружием. Оружие не чувствует. А ты чувствуешь. И это делает тебя сильнее. — В лаборатории считали иначе, — прошептал Хару. — В лаборатории ошибались. Потому их больше нет. Хару замер. Его глаза широко распахнулись. — Ты не говорил мне. — Да. Не говорил. Такэда молчал. Он явно не хотел рассказывать Хару о том, как вёл свое расследование. Как встречался с людьми, которые спонсировали опыты. Как заставил их приостановить спонсорство грязными методами. Он выяснил все - где, когда, зачем и кому это было нужно. Что за чип вживлен под кожей Хару, и как он на него влияет. А когда вся информация была у него на руках, в лаборатории случился пожар. Страшный. Реактивы взрывались, поглощая в пламени комнаты, кабинеты и операционные. Но это все было прошлым. Прошлым того зверя, которого в Хару больше не было. И Такэда не собирался снова открывать эту дверь. Он притянул Хару к себе, поцеловал в лоб. Тот все понял, замер, чувствуя, как внутри борется два человека — старый, лабораторный, который зарычал бы и оттолкнул, и новый, который хотел бы остаться в этом поцелуе навсегда. Он не знал, что чувствовать от этого открытия. И потому решил об этом не думать. Хару никогда не забудет лабораторию, но у него в силах больше не быть ее рабом. И рабом этих страшных воспоминаний. — Я не хочу быть человеком, — сказал Хару в грудь Юки. — Ты уже человек, — ответил Такэда. — Просто боишься это признать. Хару молчал. Пальцы его гладили ключицы Такэды — тонкие, бледные, на смуглой коже. Они казались чужими, эти пальцы. Они не сжимали нож. Они просто ласкали. — У меня всё болит, — сказал Хару. — Где? — встревожился Такэда. — Внутри. Там, где ты был. Не больно — странно. Как будто я пустой и полный одновременно. Такэда не ответил. Он просто обнял его крепче, прижал к себе, укрыл одеялом. Рука его легла на поясницу Хару, поглаживая, успокаивая. — Пройдёт, — сказал он. — Или не пройдёт. Но ты привыкнешь. — Я не хочу привыкать. — Привыкнешь, — повторил Такэда. — Потому что останешься. Ты обещал. — Я ничего не обещал, — буркнул Хару. — Врёшь, — улыбнулся Такэда. Хару поднял голову, посмотрел ему в глаза. В чёрной глубине его взгляда больше не было бездны. Только лёгкая рябь — как на пруду, когда кои поднимаются к поверхности. — Юки, — сказал он. — Что? — Я, кажется, умираю внутри. Или перерождаюсь. — Это называется «жить», — сказал Такэда. — Ты просто начинаешь жить. Он поцеловал Хару — в губы, мягко, утренне, без страсти. И тот ответил — так же мягко, закрыв глаза, доверяя. Солнце взошло. Золотые лучи проникли в комнату, упали на фигурку волка на подоконнике, на валяющиеся полотенца, на их сплетённые тела. — Позавтракаешь со мной? — спросил Такэда. — Я всегда завтракаю один, — ответил Хару. — Сегодня я готовлю. Сукияки, как обещал. — Ты не умеешь готовить, — сказал Хару. — Научусь, — улыбнулся Такэда. — Ради тебя. Хару закатил глаза — по-человечески, по-домашнему. Уткнулся носом в чужое плечо, чувствуя, как старый Хару внутри него затихает, сворачивается клубком, засыпает. Умирает? Или просто отдыхает? — Я люблю тебя, — прошептал Хару. В третий раз. И уже не так страшно. — Я знаю, — ответил Такэда. — Я тоже. Они лежали, пока солнце не поднялось высоко. Потом Такэда встал, накинул халат, пошёл на кухню. Хару остался в кровати. Смотрел на потолок, прислушивался к звукам из коридора — шаги, звон посуды, голос Такэды, который ругался со слугой из-за неправильного соевого соуса. Он улыбнулся. Не оскалился, не усмехнулся — улыбнулся. По-настоящему, впервые в жизни. — Жить, — повторил он шёпотом, пробуя слово на вкус. — Оказывается, это не больно. Он встал, натянул штаны, подошёл к окну. Рыбы в пруду уже ждали корма. Хару взял горсть гранул из мешочка на подоконнике и пошел в сад — босиком, по холодной траве, навстречу солнцу. Весна вступила в своим права. А человек, который когда-то был оружием, учился просто быть собой.