1993-й год

Утро было серым, с мелким дождём, который барабанил по крыше веранды. Хару стоял у окна, глядя, как капли стекают по стеклу. За его спиной Такэда застёгивал запонки — серебряные, с иероглифом «дракон». Костюм сидел безупречно, волосы зачёсаны назад, лицо — маска спокойствия. Но Хару научился читать его напряжение по тому, как пальцы сжимали манжеты. — Опять уезжаешь, — сказал Хару, не оборачиваясь. — На пару дней. Киото. Переговоры с кланом Огата. Старые долги. — Такэда подошёл к нему, встал рядом, тоже глядя на дождь. — Скучать будешь? — Нет, — автоматически ответил Хару. — Врёшь. — Вру, — согласился Хару. Он повернулся, посмотрел на Такэду. В глазах его не было бури — только твёрдость. — Я еду с тобой. Такэда замер. Запонка выскользнула из пальцев, упала на пол, звякнула. Он не поднял её. Смотрел на Хару, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, многослойное — Страх? Удивление? Недоверие? Хару не умел ещё читать все оттенки, но этот миг его кольнул. Остро, как осколок. — Не доверяешь мне, Такэда? — спросил он. Голос его стал жёстче, в нём прорезалась старая, лабораторная сталь. Губы изогнулись в оскале — болезненном, как от удара. — Боишься, что я перережу глотки твоим партнёрам? Или что сбегу при первой же возможности? Такэда вздрогнул — не от слов, от тона. Он шагнул вперёд, схватил Хару за плечи, притянул к себе, обнял — крепко, как будто боялся, что тот исчезнет. — Боже, нет, Хару, — сказал он, и голос его дрогнул. — Нет. Прости. Я просто... я тоже человек, ты же знаешь. Я боюсь тебя потерять. Не потому, что ты сбежишь. А потому, что мир вокруг — дерьмо. Пули, ножи, яды. Если с тобой что-то случится по моей вине... я себе не прощу. Хару замер в его объятиях. Чувствовал, как бьётся сердце Такэды — быстрее обычного. Как пальцы впиваются в его спину. Как дрожит подбородок на его макушке. — Дурак, — сказал Хару в его грудь. — Я быстрее любой пули. И ножи меня не берут. Ты сам видел. — Я видел, как ты убивал ради меня, — прошептал Такэда. — И я не хочу, чтобы ты делал это снова. Не ради меня. — А ради кого? — спросил Хару, отстраняясь, глядя в глаза. — Ради себя я убивать не хочу. Ради тебя — да. Потому что ты мой. И я не позволю никому тебя забрать. Такэда смотрел на него долго, очень долго. Потом выдохнул — шумно, как после долгой задержки дыхания. — Хорошо, — сказал он. — Едем. Но одно условие. — Какое? — Наденешь обувь. Я не могу вести переговоры с телохранителем, который ходит босиком по пеплу и стеклу. Это нервирует партнёров. Хару посмотрел на свои босые ступни — бледные, с длинными пальцами. Потом на Такэду. — Ладно, — сказал он. — Но только ради тебя. Через час они вышли из дома. Хару был в чёрных брюках, тёмно-синей рубашке — Такэда помог выбрать, — и начищенных до блеска армейских ботинках. Ботинки жали, были непривычно тяжёлыми, но Хару не жаловался. Он шёл за Такэдой на шаг позади, как тень. Подвеска с карпом блестела на груди, нож — на поясе, под рубашкой. В машине — бронированном «Мерседесе» — Хару сел рядом с Такэдой на заднее сиденье. Кэндо за рулём, Тоси на переднем пассажирском. Охрана — две машины сопровождения. Кортеж выехал за ворота, и Хару впервые за долгое время увидел город. Осака — серый, мокрый, шумный. Вывески, люди, светофоры. Он смотрел в окно, не оборачиваясь, и чувствовал, как внутри поднимается странное волнение. — Боишься? — тихо спросил Такэда, касаясь его руки. — Нет, — ответил Хару. — Интересно. В Киото они въехали ближе к вечеру. Старый город, узкие улочки, тёмное дерево и бумажные фонари. Машины остановились у дома без вывески — частного особняка, окружённого высокой стеной. Внутри уже ждали. Люди в костюмах, с жёсткими лицами, с руками, привыкшими к оружию. Когда Такэда вышел из машины, все поклонились. Но взгляды их скользнули мимо него — к Хару, который вылез следом, в ботинках, но без пиджака, с длинными чёрными волосами, собранными в низкий хвост, с лицом, на котором не было ничего, кроме спокойной, звериной настороженности. — Это мой телохранитель, — сказал Такэда, беря Хару за локоть. — Он везде будет со мной. Никто не возразил. Но Хару видел их глаза — страх, любопытство, недоверие. Те, кто знал, смотрели на него как на ходячую легенду: купленный раб, особо опасный, генетически модифицированный убийца, который теперь ходит без привязи. Те, кто не знал, чувствовали — этот парень не так прост. Хару шёл за Такэдой по длинному коридору. Пол — тёплый, из старого бамбука, пахнет мацу и ладаном. Стены — чёрные, с золотыми иероглифами. В конце — зал для переговоров, низкий стол, чай, бумага. Такэда сел во главе. Хару опустился на колено слева — не сзади, как подобает тени, а рядом, почти наравне. Он смотрел на Такэду. Только на него. Сквозь остальных — как сквозь стекло. Переговоры начались. Старик с журавлиной шеей говорил о долгах, о территориях, о крови. Такэда отвечал — спокойно, с лёгкой усмешкой, кидая на стол конверты с документами. Хару не слушал. Он следил за руками, за глазами, за дыханием каждого в комнате. Он был щитом, живым, дышащим. Охрана Такэды стояла у стен, но Хару был ближе. В какой-то момент старик спросил, не убирая руки из рукава кимоно: — А это кто с тобой, Такэда-сан? Мальчик на побегушках? Такэда улыбнулся. Холодно. — Это Хару. Человек, который спас мне жизнь. И человек, который убьёт каждого, кто рискнёт поднят на меня руку. Советую относиться к нему с уважением. Старик побледнел. Рука из рукава не появилась — он передумал. Хару даже не посмотрел на него. Он смотрел на Такэду. На профиль, на родинку под глазом, на губы, которые только что произнесли его имя. И чувствовал, как внутри растёт что-то тёплое, огромное, незнакомое. Не любовь — нет, он уже знал любовь. Это было больше. Это было «своё». Он свой. Здесь. Рядом. И никто не посмеет причинить ему вред. Переговоры кончились. Подписали бумаги. Старик уполз в свою машину. Такэда вышел во двор, закурил. Дождь кончился, небо прояснилось, и луна отражалась в мокрых камнях. — Устал? — спросил Хару, подходя. — Немного. — Такэда выпустил дым. — Ты молодец. Сидел тихо, не убил никого. — Ещё успею, — пообещал Хару. — Не надо, — улыбнулся Такэда. — Сегодня обошлось. Они стояли во дворе, глядя на луну. Охрана держалась на расстоянии, но Хару чувствовал их взгляды. На него смотрели как на чудо — дикое, опасное, но удивительное. Купленный раб, который идёт без цепи. Странная тёмная лошадка главы якудза. — Хару, — сказал Такэда, бросая окурок в лужицу. — Что? — Спасибо, что поехал. — Не за что, — ответил Хару. — Я теперь всегда с тобой. Пока не прогонишь. — Не прогоню, — пообещал Такэда. — И ты не сбежишь? — Не сбегу, — согласился Хару. Он развернулся и побрел к машине по мокрым камням. Такэда смотрел ему вслед, и в глазах его были любовь, страх, благодарность. И надежда. — Весна, — прошептал он. Хару обернулся. Улыбнулся — той самой, своей, новой улыбкой. — Едем домой, Юки. И они поехали. Домой. Где их ждали кои в пруду, и тёплая постель, и запах сандала. И никого больше. Вернулись они уже за полночь. Луна висела низко, цепляясь за кроны клёнов. Хару вышел из машины, скинул ботинки у порога — ноги гудели, непривычные к обуви. Такэда зашёл следом, бросил ключи в чашу на консоли. — Я в душ, — сказал Хару. — Я с тобой, — ответил Такэда. Возражений в ответ не последовало. В душевой было тепло, темно — только маленький фонарь под потолком, похожий на ночник. Хару включил воду, не проверяя температуру, шагнул под струю. За ним — Такэда. Без слов. Молча, как звери, которые понимают друг друга без голоса. Вода стекала по их телам, смывая дорожную пыль, запах переговоров, чужих взглядов. Хару взял мочалку, намылил — медленно, не торопясь. Провёл по плечам Такэды, по груди, по руке, которая всё ещё хранила розовый след от недавней раны. Такэда мыл его — спину, лопатки, длинные волосы, которые путались в пальцах. Никто не говорил. Только вода шумела, перебивая их дыхание. Хару почти расслабился — настолько, насколько вообще мог расслабиться. Но голос Такэды, мягкий, даже ласковый, заставил его замереть. — Давай сыграем? Хару насторожился. Что-то в интонации было странным — не привычная усмешка, не тёплая улыбка. Что-то другое, неуловимое. — Хочу задать тебе вопрос. — Такэда убрал волосы с лица Хару, заправил за ухо. — Но боюсь, что ты не сможешь ответить мне честно, Хару. Хару напрягся. Пальцы его, только что расслабленные, сжались в кулаки. Он чувствовал, как по позвоночнику пробегает холодок — не от воды, от голоса. — Спрашивай, — сказал он. Голос ровный, но внутри уже закипало. Такэда выдержал паузу. Взял его за подбородок, повернул лицом к себе. Вода стекала по их лицам, смешиваясь с потом и дыханием. — Ты всё ещё хочешь попробовать свободу, Хару? Уйти отсюда и вдохнуть полной грудью? Не сбежать — уйти. По своей воле, с моим благословением. Хару замер. Слова упали в тишину, как камни в колодец — слишком долго не было слышно всплеска. — Что? — переспросил он. — Я дарю тебе свободу, — сказал Такэда. — Официально. Ты не раб, не вещь, не покупка. Ты — Хару. И ты можешь уйти прямо сейчас. Хочешь — иди. Я не буду держать. Не буду искать. Не буду стрелять в спину. — Он помолчал, глядя в глаза Хару. — Обещаю. Хару смотрел на него, не дыша. Внутри рушилось что-то — то, на чём он стоял последние недели. Он уже решил, что не покинет Такэду. Решил твёрдо, как только может решать человек, который никогда ни на что не решался сам. Но свобода... свобода другое. Она пахла не так, как он думал. В лаборатории свобода была недостижимой мечтой — вырваться из клетки, убежать, убить всех, кто держал цепь. Он представлял её как ветер, как пустоту, как бесконечное пространство, в котором не будет ни боли, ни приказов. Но сейчас, когда ему протянули эту свободу на ладони, она оказалась... ненужной и страшной. Что он будет делать там, за воротами? Где он будет спать? Кто его накормит? Кто посмотрит на него и не увидит оружие? — Ты... — голос Хару сел. — Ты серьёзно? — Серьёзно, — кивнул Такэда. — Я люблю тебя, Хару. Но любовь — это не цепь. Если ты захочешь уйти — уходи. Если захочешь вернуться — возвращайся. Дверь всегда открыта. Он отступил на шаг, давая Хару пространство. Вода текла по кафелю, уходила в сток. — Не надо было говорить, — сказал Хару. — Я и так знал, что могу уйти. — Знал, — согласился Такэда. — Но я хотел, чтобы ты услышал это от меня. Чтобы не было и тени сомнения. Ты свободен. Никаких «если», никаких «но». Просто — свободен. Хару отвернулся к стене. Плечи его напряглись, пальцы вцепились в край каменной полки. Внутри него бушевал ураган — не тот, дикий, лабораторный, а другой, который он не знал. В нём смешались гнев, страх, облегчение, растерянность и что-то огромное, тёплое, что не умещалось в груди. — Ты дурак, — сказал он в стену. — Возможно, — ответил Такэда. — Я не хочу уходить, — выдохнул Хару. — Я хочу остаться. Но теперь... если я останусь, это будет мой выбор. А не потому, что у меня нет другого выхода. — Именно, — тихо сказал Такэда. Хару повернулся. В его глазах — чёрных, глубоких — больше не было бездны. Там чистая гладь после утихшей бури. Тёмная, как в озере. — Я остаюсь, — сказал он. — Не потому, что ты меня кормишь. Не потому, что мне некуда идти. А потому, что я... я выбрал тебя. Выбрал это. Выбрал быть твоим. — Моим? — переспросил Такэда. — Свободным человеком, который решил быть с тобой, — поправил Хару. — Не рабом. Не вещью. Просто... Хару. Твой Хару. Такэда шагнул к нему, обнял — мокрого, горячего, дрожащего. Прижал к себе, уткнувшись носом в макушку. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что остаёшься. — Не благодари, — буркнул Хару. — Я ещё пожалею. — Не пожалеешь, — улыбнулся Такэда. Они стояли под душем, пока не стало холодно. Потом выключили, вытерли друг друга. В спальне, на сером покрывале, Хару прижался к Такэде, положив голову на его плечо. — Юки, — сказал он. — Мм? — Свобода — это страшно. Я не знаю, что с ней делать. — Ничего не делай, — ответил Такэда. — Просто знай, что она у тебя есть. Как запасной парашют. Или как ключ от запасной двери. — Ты странно говоришь, — сказал Хару. — Я странно думаю, — усмехнулся Такэда. — Это от любви. Хару закрыл глаза. Внутри него всё ещё шла битва — старый Хару против нового. Но старый постепенно затихал, признавая поражение. Он больше не был оружием. Он был человеком. Со страхом, с желаниями, с правом выбора. — Я не уйду, — сказал Хару. — Никогда. Даже если ты прогонишь. — Не прогоню, — пообещал Такэда. Луна заглянула в окно. На тумбочке стояла статуэтка волка, который прижался к ноге человека. Хару взял её в руку, провёл пальцем по дереву. — Мы похожи, — сказал он. — Волк и человек. Волк может уйти в лес, но он остаётся. Потому что человек его кормит. И гладит. Не бьёт. — Тогда это не волк, — тихо сказал Такэда. — Это пёс. — Нет, — твёрдо сказал Хару. — Волк. Просто он выбрал быть рядом. Он поставил статуэтку на место и закрыл глаза. И впервые за двадцать три зимы он заснул не как узник, не как солдат, а как человек, который знает, что завтра он сам решит, куда пойти и что делать. Свобода была страшной. Но рядом с Юки она была не такой холодной. Они уснули в обнимку, под шум дождя за окном. А утром Хару проснулся и первым делом подошёл к двери. Открыл её. Вышел в коридор. Сделал десять шагов, как саободный человек. Вернулся. Закрыл дверь. — Проверял? — спросил сонный Такэда. — Проверял, — ответил Хару. — Работает. — Что работает? — Свобода. Он забрался обратно в кровать, уткнулся носом в плечо Такэды. — Она вкусная, — сказал он. — Что? — Свобода. Пахнет дождём и тобой. — Он помолчал. — Не хочу её пробовать на вкус. Хочу просто нюхать. Пока не надоест. — А когда надоест? — Тогда съем. — Хару зевнул. — Но не сегодня. Он закрыл глаза. И свобода, тёплая и пушистая, как спящий волк, свернулась у его ног. Он выбрал остаться. Это было главное.