Предел громкости

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут — он посчитал, потому что больше всё равно было нечего делать, а цифры успокаивали. Сокджин провёл их в студии, в коконе из звукоизоляции, пыли и застарелого кофе. Он не выходил. Не включал телефон. Не смотрел новости. Мир сжался до размеров комнаты: диван, пульт, фотография на стене, кран на кухне, который всё так же капал, потому что Юнги так и не пришёл его починить. Юнги молчал трое суток. Не звонил, не писал, не появлялся в студии. Его молчание было плотным, как вата, и тяжёлым, как бетонная плита. Сокджин знал: Юнги не игнорирует его — он злится. Это была старая, изученная годами механика их отношений: когда Юнги было больно или страшно, он превращал это в гнев. Не потому что был жестоким. А потому что гнев был единственной эмоцией, которую ему разрешали проявлять с детства. Гнев — это оружие. Страх — это слабость. А Мин Юнги не мог позволить себе слабость даже перед самим собой. Сокджин лежал на диване и смотрел в потолок. Трещин было всё ещё семь. Он пересчитал их ещё раз двадцать, а потом перестал. Мысли текли вяло, как вода в засорившейся раковине. «Ты просто устал», — сказала мать. «Ты подарил им себя на блюдечке», — сказал Намджун. «Ты наконец стал собой», — написал «Джей». Три голоса. Три версии одного и того же события. Которая из них была правдой? Может, все три. Может, ни одна. Он сел, потёр лицо ладонями и подошёл к пульту. Рука сама потянулась к фейдеру — старая привычка, способ занять пальцы, когда мозг занят саморазрушением. На пульте лежали заметки Юнги, написанные его мелким, колючим почерком: «Переписать вокал. Не тяни „о“, звучит плаксиво.» Ниже — ещё одна, приклеенная поверх первой: «Я серьёзно, Сокджин. Перепиши. Или я перепишу тебя.» Сокджин усмехнулся. Юнги разговаривал с ним стикерами. Последние слова, которые он оставил до скандала. И после — ничего. Только тишина и хлопок дверью три дня назад. — Ты собираешься и дальше прятаться? Сокджин вздрогнул. Голос раздался от двери — негромкий, низкий, с лёгкой хрипотцой, как будто его обладатель тоже плохо спал. В дверном проёме стоял Юнги. Он не вошёл — он именно стоял, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. На нём была старая толстовка с капюшоном, затёртая на локтях, и джинсы с пятнами краски — он говорил когда-то, что красит стены в своей домашней студии сам, потому что не доверяет чужим. Лицо — бледнее обычного. Тёмные круги под глазами. Взгляд — прищуренный, острый, как скальпель. — Юнги-я, — сказал Сокджин. — Три дня, — Юнги не сдвинулся с места. — Ты просидел здесь три дня. Без связи. Без еды, судя по тому, что в холодильнике было пусто. Ты вообще спал? — Привет, — сказал Сокджин. — Я тоже рад тебя видеть. — Не переводи тему. — Я не перевожу. Я здороваюсь. Это базовая вежливость. Тебе стоит попробовать. Юнги отлепился от косяка и сделал шаг в комнату. Его движения были медленными, контролируемыми — так ходят люди, которые боятся сорваться и наговорить лишнего. — Ты хочешь поговорить о вежливости? — спросил он. — Серьёзно? После того, что ты устроил? — А что я устроил? — Сокджин откинулся в кресле. Внутри у него поднималась ответная волна — старая, знакомая, как плохая привычка. Он тоже умел превращать страх в гнев. — Я сказал правду. — Ты сказал правду, — повторил Юнги. — Перед сорока журналистами. На пресс-конференции. Которую транслировали в прямом эфире. — И что? Надо было молчать? — Да! — Юнги почти крикнул, но сдержал голос в последний момент. — Именно. Ты должен был молчать. Ты должен был улыбнуться, сказать «без комментариев» и дать Намджуну сделать его работу. Ты должен был не давать им того, чего они ждали. А ты — ты дал им всё. Ты вышел, как на сцену, и отыграл лучший концерт в их жизни. — Я не жалею. — А я не прошу тебя жалеть, — Юнги подошёл ближе. Его глаза, обычно сонные, сейчас горели — тёмным, холодным огнём. — Я не говорю, что ты был неправ. Ты был прав. Этот хорёк заслуживал каждого твоего слова. Но не там. Не так. Не на их камеры. Ты пятнадцать лет терпел это дерьмо и сорвался на публике, когда каждая секунда была снята. Ты дал им патроны, Сокджин. Ты сам зарядил их оружие и сам подставил голову. И теперь я должен смотреть, как они тебя расстреливают, и не иметь возможности ничего сделать. Потому что ты не дал мне такой возможности. Ты всё сделал сам. Один. Без меня. Последние слова повисли в воздухе, как пыль после взрыва. Сокджин молчал. Он смотрел на Юнги и впервые за трое суток видел не заголовки, не судебные иски, не лицо Минсу. Он видел человека, который пятнадцать лет был рядом. Который ушёл из группы вместе с ним. Который сидел с ним в студии до утра, потому что знал: одному ему будет хуже. Который ни разу не сказал «я тебя люблю» или «ты мой друг», но который сейчас стоял перед ним с глазами, полными ярости, и эта ярость была — любовью. Просто упакованной в другую обёртку. — Я не подумал, — сказал Сокджин тихо. — Ты никогда не думаешь, — бросил Юнги, но его голос уже сбавил обороты. — Ты сначала делаешь, а потом думаешь. Вся твоя жизнь — сплошное «сначала делаешь». Уйти из группы — сначала делаешь. Открыть студию — сначала делаешь. Сломать диктофон перед камерами — сначала делаешь. А я потом сижу и думаю за обоих. — За обоих? — За тебя и за себя, — сказал Юнги. — Потому что кто-то же должен. Он отвернулся и пошёл на кухню. Сокджин услышал, как открылся кран — наконец-то, спустя трое суток, кто-то закрутил его до конца. Потом хлопнула дверца холодильника. Потом — тишина. — У тебя нет еды, — сообщил Юнги из кухни. — Я знаю. — Совсем нет. — Я заметил. — Ты ел что-нибудь кроме рамёна за последние три дня? — Я ел рамён только в первый день. Потом он кончился. Юнги появился в дверях кухни с банкой холодного кофе в руке — видимо, единственным, что нашлось. — Ты идиот, — сказал он, но уже без огня. Устало. Как говорят люди, которые сдались. — Ты это уже говорил, — ответил Сокджин. — Повторю ещё. — Юнги сделал глоток и сел в кресло напротив. — Намджун звонил. Ты не отвечаешь. Он звонил мне. — Что сказал? — Что завтра у вас встреча. Что иск уже в суде. Что корейские СМИ раздувают из мухи слона. — Юнги помолчал. — Что ты ему нравишься. Он не сказал это прямо. Но он сказал: «Скажи этому идиоту, чтобы включил телефон». Для Намджуна это почти признание в любви. Сокджин тихо рассмеялся. Смех получился сухим, невесёлым, но живым. — Юнги-яяя. — Что? — Я не жалею. Правда. Я не жалею, что сказал. Не жалею, что сломал. Мне страшно от того, что будет дальше. Но я не жалею. Юнги долго смотрел на него. Потом кивнул — коротко, почти незаметно. — Тогда ладно, — сказал он. — Если не жалеешь — тогда ладно. Разгребай. — Поможешь? Юнги допил кофе и поставил банку на стол. — Я здесь уже пятнадцать лет, Сокджин. Разве я когда-нибудь уходил?

[Новостная сводка. Платформа: Naver News. Время: 14:22:07]

ЗАГОЛОВОК: «Скандал с Ким Сокджином набирает обороты — полиция подтвердила начало расследования» ПОДЗАГОЛОВОК: Хан Минсу дал эксклюзивное интервью, в котором заявил: «Я просто делал свою работу. Он смотрел на меня как на врага. Я боялся за свою жизнь». Адвокаты музыканта отказываются от комментариев. КОММЕНТАРИЙ (топ-1, 5 234 лайка): «Боялся за свою жизнь? От диктофона? Этот журналист — клоун. Но Сокджин всё равно идиот, что дал повод.» КОММЕНТАРИЙ (топ-2, 4 987 лайков): «Сокджин всегда был проблемным. Ещё в группе срывал репетиции. Якобы „творческие разногласия“. А на деле просто псих.» КОММЕНТАРИЙ (топ-3, 3 102 лайка): «Американские фанаты защищают его. Говорят, журналист сам напросился. Вот увидите — на Западе ему всё сойдёт с рук. А здесь он всех просто предал.» Намджун приехал на следующее утро, ровно в десять. На этот раз он не вошёл без стука — видимо, решил, что Сокджин заслужил хотя бы иллюзию приватности. Стук был коротким, деловым, три удара. Сокджин открыл. Намджун стоял на пороге всё с той же папкой, но на этот раз она была толще. Заметно толще. — Доброе утро, — сказал Намджун. — Ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз. Это не комплимент. — Проходи, — Сокджин отступил в сторону. — Юнги уже здесь. Юнги сидел за пультом, крутил ручки эквалайзера и делал вид, что его не интересует происходящее. Но Сокджин знал: он слушает. Юнги всегда слушал. Намджун сел в то же кресло, что и три дня назад. Открыл папку. Документы разложились веером по столу — исковые заявления, распечатки новостей, скриншоты комментариев, какие-то официальные бланки. — Итак, — начал он. — Ситуация следующая. Иск от Хан Минсу подан. Обвинение: нападение, уничтожение частной собственности и моральный ущерб. Он требует компенсацию в размере ста миллионов вон и публичных извинений в прямом эфире. — Сто миллионов? — переспросил Сокджин. — За диктофон? — За моральный ущерб. Диктофон стоит триста долларов. Остальное — его «страдания». — Он страдал ровно столько, сколько я ломал его диктофон, — сказал Сокджин. — Секунды три. — На видео это выглядит дольше, — сказал Намджун. — Крупный план, замедленная съёмка, его лицо крупно — это выглядит драматично. Я просмотрел запись с четырёх ракурсов. Ты двигался резко, он дёрнулся назад. Технически — это можно трактовать как физический контакт. Не удар, но контакт. — Что ты предлагаешь? — спросил Юнги, не оборачиваясь от пульта. — Я предлагаю два варианта, — сказал Намджун. — Первый: мы идём в суд и пытаемся доказать, что физического насилия не было, а был только словесный конфликт. Это сложно. Присяжные — обычные люди, они смотрят телевизор. А по телевизору — Сокджин-монстр. Второй: мы договариваемся о досудебном урегулировании. Выплачиваем компенсацию, приносим извинения — не обязательно публичные, можно в письменной форме. Дело закрывается. Шум постепенно стихает. — Извинения? — Сокджин поднял бровь. — Перед Хан Минсу? — Перед Хан Минсу, — подтвердил Намджун. Тишина. Юнги перестал крутить ручки. Сокджин смотрел в окно, на серое сеульское утро, и молчал. — Я не буду извиняться перед ним, — сказал он наконец. — Я знаю, — сказал Намджун. — Поэтому я принёс тебе ещё кое-что. Он достал из папки распечатку. Скриншот сообщения. Того самого, от Ли Ары. — Журналистка из Rolling Stone Korea. Ли Ара. Она была в зале. Она хочет взять у тебя интервью. — Я помню, — сказал Сокджин. — Она написала мне. — Ты не ответил. — Я никому не отвечаю. — Я знаю. — Намджун положил распечатку на стол. — Но, возможно, тебе стоит. Сокджин перевёл взгляд на скриншот. «Вы просто человек, который устал врать». Он помнил эти слова. Они зацепили его тогда, хотя он не подал виду. — Зачем мне это? — Потому что сейчас твою историю рассказывают они. Хан Минсу. Жёлтая пресса. Комментаторы. Хейтеры. Ты молчишь — и твоё молчание заполняется их голосами. Они превращают тебя в монстра, и чем дольше ты молчишь, тем больше людей в это верит. Интервью — это шанс рассказать свою версию. Не оправдываться. Просто рассказать. Как есть. — И ты думаешь, мне поверят? — Не знаю, — честно сказал Намджун. — Но если ты не попробуешь — не поверят точно. Сокджин взял скриншот в руки. Бумага была тонкой, почти прозрачной. Сквозь неё просвечивал стол и лежащие под ней документы. — Она молодая, — сказал он. — Сколько ей? Двадцать восемь? — Двадцать восемь, — подтвердил Намджун. — Кореянка-американка. Пишет для западных изданий. У неё хорошая репутация. Я проверил. — Ты проверяешь всех, с кем я говорю? — Я проверяю всех, кто может тебе навредить. И всех, кто может помочь. — Намджун помолчал. — Она из вторых. Сокджин посмотрел на Юнги. Тот пожал плечами — короткое, скупое движение, которое могло означать что угодно от «решай сам» до «я бы на твоём месте не рисковал, но тебе виднее». — Мне нужно подумать, — сказал Сокджин. — Думай, — согласился Намджун, поднимаясь. — Но не слишком долго. У тебя есть неделя, максимум две. Потом информационный цикл закроется, и твоя история станет вчерашней новостью. А вчерашние новости никому не интересны. Он собрал документы в папку, но одну бумагу оставил на столе. Визитку. Белую, с логотипом Rolling Stone. — Я оставлю это здесь, — сказал он. — На случай, если решишься. Дверь за ним закрылась. Сокджин остался сидеть, глядя на визитку. Белый прямоугольник. Имя. Номер. И решение, которое он должен был принять.

[Личное сообщение. Платформа: KakaoTalk. Время: 23:47:12]

ЛИ АРА: Сокджин-щи, доброй ночи. Я знаю, что вы не отвечаете на сообщения, и это нормально. Просто хочу сказать: моё предложение всё ещё в силе. Когда бы вы ни были готовы. История не убежит. И я тоже. ЛИ АРА: P.S. Я слушала ваш последний альбом. Особенно третий трек. Тот, где вы поёте «я устал быть собой». Его недооценили. Поздняя ночь. Юнги давно ушёл — на этот раз без хлопанья дверью, тихо, почти мирно. Сокджин сидел в кресле и смотрел на визитку, лежащую на пульте. Белый прямоугольник. Имя: Ли Ара. Номер. Он думал о словах Намджуна: «Твоё молчание заполняется их голосами». О словах матери: «Ты просто устал». О словах «Джея»: «Ты наконец стал собой». Три версии. Три правды. Но у него была и своя. И он ещё никому её не рассказывал. Он достал телефон, который пролежал в ящике стола четыре дня. Включил. Экран загорелся, и на него лавиной посыпались уведомления — пропущенные звонки, сообщения, заголовки. Он не читал их. Он открыл приложение, нашёл чат с Ли Ара и набрал: «Я готов. Завтра. В студии. Приходите одна.» Ответ пришёл через минуту. АРА: Я буду. Спасибо за доверие. Сокджин отложил телефон и поднял глаза на фотографию на стене. Семь подростков. Глупая стрижка. Глаза, которые ещё не научились врать. «Я устал быть собой», — вспомнил он строку из песни. И подумал: может быть, пришло время узнать, кто он на самом деле.