«Don't touch me»

🌘🌒

      Ноябрь пришел в кампус незаметно, украв остатки тепла и укутав университетские корпуса серым, промозглым туманом. Деревья стояли голые, чёрные, их ветки царапали низкое небо, словно вены на изнанке реальности. Студенты кутались в шарфы и пальто, прятали носы в воротники, спешили из корпуса в корпус, и только Хисын, казалось, не замечал холода. Его лед был внутри. Внешняя температура не имела значения.       После фестиваля прошло три дня. Три дня, за которые он ни разу не позволил себе вспомнить тот момент на площади. Момент, когда их взгляды с Сонхуном пересеклись, и что-то внутри него дрогнуло. Он запретил себе об этом думать. Запретил анализировать. Запретил чувствовать. Он запрятал это воспоминание глубоко-глубоко, под слоем льда, под толщей привычного холода, туда, где раньше хранились все его запретные эмоции. Но чувства не спрашивают разрешения. Им плевать на запреты.       Они приходят ночью, когда ты лежишь в темноте и смотришь в потолок. Они приходят на рассвете, когда город ещё спит, а ты уже проснулся от тревожного, необъяснимого толчка в груди, от которого невозможно отмахнуться. Они приходят в самый неожиданный момент, когда ты пьешь матчу, или листаешь конспект, или слушаешь, как Юнги играет новую мелодию на синтезаторе. И тогда перед глазами встает образ: высокий силуэт в черном пальто, оленьи глаза, полные обиды и непонимания, рука, протянутая через библиотечный стол. Рука, которую он не пожал. Воспоминание о том, как он отшатнулся, как сказал те самые слова, и как после этих слов что-то погасло в глазах напротив.       Почему? Почему я это сделал? Почему я не могу перестать думать об этом?       Этот вопрос звучал в голове Хисына всё громче и громче с каждым днем. Он пульсировал в висках, когда блондин сидел на лекциях, глядя в одну точку и не слыша профессора. Он отдавался эхом в груди, когда смотрел в окно на голые ветки деревьев. Шептал ему на ухо по ночам, когда сон не шел, а Юнги, сидевший рядом в кофейне, что-то рассказывал о своих композициях — Хисын не слышал ни слова. Он был далеко. Был там, в библиотеке, где его рука зависла в воздухе над протянутой ладонью математика и не опустилась для пожатия.       И Хи знал, что рано или поздно ему придется на него ответить. Не Сонхуну — себе. Себе самому. Своим друзьям, которые смотрели на него с беспокойством, но не решались спросить, потому что знали: надавишь — закроется. Чонвон больше не шутил о «конкуренте по сбору фан-клубов». Джей перестал упоминать математика в разговорах, будто его и не существовало. Ни-ки, чуткий, наблюдательный Нишимура, который всегда видел больше, чем показывал, однажды просто сел рядом на скамейку в парке, когда Ли курил в одиночестве, и сказал:       — Хён. Ты не в порядке.       И это не было вопросом. Это была констатация факта.       Хисын тогда отшутился, сказал что-то про усталость и сессию, про то, что просто не выспался, про то, что все нормально, правда, все нормально. Но сам знал: шило в мешке не утаишь. Его друзья заслуживали правды. Они были единственными, кто видел его настоящим: не ледяную статую на пьедестале, которую боялись задеть, а живого, уязвимого, иногда сломленного человека, который прячется под этой броней. И если кто-то и мог понять, почему он так обошёлся с Сонхуном, то только они.       Но помимо вопроса «почему» был еще один, более тихий, более опасный. Звучал не в голове, а где-то глубже. В груди. В животе. В кончиках пальцев, которые помнили тепло чужой руки на лестнице, то самое тепло, которое он почувствовал в долю секунды, когда парни столкнулись на мраморных ступенях. Этот вопрос звучал так: «Почему я продолжаю думать о нем? Почему каждый раз, закрывая глаза, я вижу не Юнги, который рядом, а его — того, кого я прогнал? Почему меня тянет к человеку, которому я сказал, что он не существует?»       Ответа не было. Вернее, ответ был, но Хисын боялся его признать. Боялся даже сформулировать его про себя, потому что это означало бы признать, что лёд треснул. Боялся признать, что лёд, которым он окружил себя два года назад, начал таять не от спокойного, ровного, безопасного тепла Мина,а от одного-единственного взгляда человека, которого он пытался стереть из своего мира. И это пугало его больше всего.       Потому что если лед тает, что останется под ним? Что останется от него самого?

🌓🌗

      Разговор случился в субботу вечером. Не запланированный, не отрепетированный. Такой, какой бывает только между самыми близкими, когда слова льются сами, потому что молчать больше невозможно.       Они собрались в комнате Хисына, самой уютной в их крыле общежития, потому что Ли, при всём своём внешнем холоде, был помешан на уюте. На подоконнике горели свечи с ароматом кедра и ванили, и их неровный, колеблющийся свет отбрасывал на стены причудливые тени. На полу лежал пушистый серый ковер, в который так приятно было зарываться пальцами ног. Стены были увешаны постерами с цитатами Ницше и Камю вперемешку с фотографиями их компании: Чонвон, показывающий язык в объектив; Джей, поправляющий очки; Ни-ки, пойманный в редкий момент смеха. Ян устроился на кровати, обложившись подушками, как маленький принц в своей крепости. Джей сидел на вращающемся стуле, лениво крутясь туда-сюда и иногда задевая носком ботинка край ковра. Нишимура растянулся на ковре, положив голову на свернутый плед, и смотрел в потолок, будто читая там что-то, видимое только ему. А Хисын стоял у окна, глядя на ночной кампус, на редкие огни в окнах, на туман, стелющийся над землей, и молчал.       Они уже обсудили все поверхностные темы: учебу, планы на зимние каникулы, новую песню Юнги (Джей сказал, что она «мрачная, но цепляет», Ни-ки заметил, что в ней чувствуется влияние Шостаковича, Чонвон признался, что ничего не понял, но ему понравилось), слухи о том, что профессор Ли с философского уходит на пенсию. Разговор иссяк, и в комнате повисла особенная, наполненная тишина. Тишина, в которой можно сказать что угодно, и тебя услышат. Тишина, которая не требует заполнения.       — Вы хотите спросить, — сказал Хисын, не оборачиваясь. Его голос был тихим, усталым, лишённым привычной стали. Он всё ещё смотрел в окно, но его плечи были напряжены так, как будто он готовился к удару. — Вижу, как вы переглядываетесь. Уже которую неделю. Спрашивайте. Я отвечу.       Ребята действительно переглянулись. Они ждали этого момента, может быть, даже дольше, чем сам хён. Но никто не хотел начинать первым. Потому что начать значило вскрыть то, что Хисын так долго прятал. А они не знали, готов ли он. Не знали, не захлопнется ли дверь перед их носом.       Наконец Джей кашлянул и снял свои дурацкие очки, протирая их краем футболки, нервный жест, означающий, что тот волнуется. По-настоящему волнуется.       — Хисын-а, — начал осторожно, и голос звучал мягче, чем обычно. — Мы не хотим давить. Ты знаешь, мы всегда на твоей стороне, что бы ни случилось. Хоть будешь прав, хоть виноват, мы с тобой. Но... то, что произошло на фестивале. И до этого. С Сонхуном.       Имя повисло в воздухе как звук, который замер и не желает исчезать. Хисын не вздрогнул. Нет, его реакция была более сложной, более тонкой, почти незаметной для постороннего глаза. При звуке этого имени его плечи едва заметно дрогнули, а пальцы, лежавшие на подоконнике, чуть сжались. Не от напряжения. Скорее... от резонанса. Как будто имя «Сонхун» было камертоном, и тело Хи отзывалось на него помимо воли, помимо разума, помимо всех его защит.       — Ты его уничтожил, — тихо сказал Чонвон. В его голосе не было осуждения, только печаль. — Я видел его лицо в библиотеке, когда ты ушел. Случайно проходил мимо. Ну, может, не совсем случайно, я волновался за тебя и пошёл следом. Он сидел один и смотрел в одну точку. Знаешь, как смотрят люди, которым сказали, что они не существуют? Как будто им выключили свет внутри. Он сидел так минут двадцать, не шевелясь, а потом встал и ушел. Никогда не забуду этого. Никогда.       — знаю этот взгляд, — прошептал Хисын. — Потому что я сам так смотрел. Очень давно. В зеркало. После того, что случилось со мной.       Ни-ки сел на ковре, скрестив ноги. Его лисьи глаза были серьезны, а пальцы, обычно постоянно двигающиеся, замерли. Плохой знак для того, кто знал младшего достаточно хорошо.       — Расскажи, — попросил он просто. — Мы слушаем. Мы всегда слушаем.       И Хисын начал.       Сначала он повернулся к ним лицом, но тут же снова отвернулся: не смог выдержать их взглядов. Ему нужно было смотреть в темноту за окном, чтобы найти в себе силы произнести эти слова. Его платиновые волосы в свете свечей казались жидким серебром, и в этом серебре пряталось что-то хрупкое, что-то, что он так долго скрывал за маской. Старший выглядел как падший ангел. Прекрасный и сломленный одновременно.       — Вы знаете, что я перевелся сюда два года назад, — начал Хи, и его голос звучал глухо, будто доносился из-под толщи воды. — Но не знаете почему. Я никогда не рассказывал. Думал, что смогу похоронить это в прошлом. Думал, что если не буду говорить об этом, то этого как будто и не было. Глупо, да? Философ, который верит, что реальность можно отменить молчанием...       Он сделал паузу. Его пальцы сжали подоконник так, что побелели костяшки. До боли, до хруста. Свечи на подоконнике дрогнули от его движения.       — В моем предыдущем университете... у меня был человек. Ким Сокджин. Он был старшекурсником с факультета искусств. Красивый, но не настолько как... — запнулся, будто хотел что-то добавить, но передумал. — Талантливый. Обаятельный. Он рисовал. У него были руки художника: длинные пальцы, вечно испачканные углём и пастелью. Когда он касался меня, на моей коже оставались следы, например, синие, красные, черные. Думал, это романтично. Думал, это знак, что я особенный.       Он горько усмехнулся.       — Я был молодой, глупый и... — Хи замолчал, подбирая слова, — ...и очень одинокий, хотя тогда не признавал этого. Ты можешь быть окружен людьми и все равно чувствовать себя единственным человеком на планете. А он был первым, кто посмотрел на меня не как на объект восхищения, а как на человека. Кто спросил, что я люблю, о чём мечтаю, чего боюсь. Кто слушал мои бесконечные монологи о Канте и Шопенгауэре и не зевал. Кто говорил, что мои мысли прекрасны, а не странны. Кто сказал: «Ты — самый интересный человек, которого я встречал». И я растаял. Я, который всегда был холодным, растаял от этих слов.       Джей замер. Он знал Хисына дольше всех. С того самого вступительного экзамена, где они столкнулись в очереди на регистрацию, но этой истории не слышал никогда. И даже не подозревал, что за ледяной броней его друга скрывается такая боль.       — Сначала все было идеально, — продолжал блондин. Голос стал глуше. — Кофе в полночь, разговоры до рассвета, его картины, мои эссе. Он говорил, что я — его муза, его вдохновение. Что я особенный. Что он никогда не встречал таких, как я. Что он готов рисовать меня вечно. И я верил. Господи, как я верил. Я верил каждому слову. Повесил на стену его рисунок — мой портрет, углем, и смотрел на него каждый вечер перед сном, думая: «Вот человек, который видит меня. По-настоящему видит».       Он замолчал, и в комнате стало тихо-тихо. Только свечи потрескивали на подоконнике, и этот звук казался оглушительным в тишине. Ян замер с приоткрытым ртом, и его глаза блестели от подступающих слез. Ни-ки сидел неподвижно, как статуя, но его пальцы сжались в кулаки: он уже понял, к чему идёт эта история. Пак смотрел на Хисына с выражением, которое бывало у него только в самые важные моменты: без сарказма, без иронии, только чистое, незамутнённое внимание.       — А потом, — выдохнул Хисын, и в этом выдохе было больше боли, чем в крике, — я узнал, что у него есть еще три таких же «музы». На разных факультетах. Парень с журналистики, девушка с дизайна и кто-то еще с театрального. Я был не особенным. Я был одним из. Коллекцией. Гаремом поклонников, которых он собирал и кормил одними и теми же словами. «Ты особенный». «Я никогда не встречал таких, как ты». «Ты — мое вдохновение». Он говорил это всем. Всем четверым. Как заученный сценарий. Как пластинку, которую поставили на повтор. Как формулу, которая работает безотказно.       — Хисын... — прошептал Чонвон, и в его глазах блеснули слезы. Одна скатилась по щеке, но он даже не заметил.       — Я узнал случайно, — Хисын ничего и никого не слышал. Он был там, в прошлом, заново проживая каждый момент, каждую секунду того унижения. — Зашёл к нему в студию без предупреждения, хотел сделать сюрприз, принес его любимый кофе и пирожные из той пекарни, где мы были на первом свидании. Думал: «Вот он обрадуется. Вот он улыбнется. Вот он скажет, что я самый заботливый человек в мире». А там... он сидел с тем парнем с журналистики. У него на коленях. И говорил ему те же слова, что и мне накануне. Слово в слово. «Ты особенный. Я никогда не встречал таких, как ты». Я стоял в дверях с этим дурацким кофе и этими дурацкими пирожными и чувствовал, как мир рушится. В прямом смысле. Будто земля уходит из-под ног.       Нишимура сжал кулаки до побелевших костяшек. Его всегда выдавали руки, когда он злился или переживал, пальцы начинали жить своей жизнью. Сейчас они были сжаты так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы следов.       — И знаете, что было самое страшное? — Хи наконец обернулся, и они увидели его лицо. На нем не было слез, Хисын не плакал. Не умел. За два года разучился. Но его глаза... они были как открытая рана. Как незаживающий порез, который все еще кровоточит, хотя прошло столько времени. — Не то, что он меня предал. Не то, что у него были другие. А то, что я сам позволил этому случиться. Я, который всегда считал себя умнее других. Я, который читал Канта и Юнга и думал, что понимаю людей. Я купился на пустые слова. Развесил уши. Поверил. Влюбился. И когда правда вскрылась, я поклялся себе: больше никогда. Никто не подойдет ко мне так близко. Никто не заставит меня чувствовать себя... использованным. Никто не заставит меня снова стоять в дверях с дурацким кофе и чувствовать себя полным ебланом.       Джей медленно выдохнул. Теперь многое вставало на свои места. Ледяная стена. Отказ от рукопожатий. Игнор. «Вы не существуете в моём мире». Это была не жестокость. Это была самооборона. Отчаянная, судорожная попытка защитить то, что осталось от сердца.       — После этого перевелся сюда, — Хисын снова отвернулся к окну, но теперь его голос звучал ровнее, хотя в нем всё ещё слышалась дрожь. — Сменил имидж. Перекрасил волосы, из тёмного шатена в этот платиновый блонд. Стал тем, кого вы знаете. Решил, что если буду холодным, если буду держать всех на расстоянии, если я заморожу себя, то никто больше не сможет сделать мне больно. Боль приходит только к тем, кто открыт. А я закрылся. Наглухо. И это работало. Два года. Пока...       — Пока не появился он, — закончил за него Чонвон.       — Пока не появился он, — эхом повторил Ли. — Пак Сонхун. Со своими оленьими глазами и искренней улыбкой. Со своей протянутой рукой и цитатами из Юнга. Он был... он был слишком похож на то, с чего все началось. Слишком красивый, той красотой, от которой у меня перехватывает дыхание. Слишком добрый, той добротой, которая кажется искренней, но я-то знаю, что искренность может быть фальшью. Слишком идеальный. И когда он подошел ко мне в библиотеке и сказал: «Давайт начнем сначала», я услышал голос Сокджина. Увидел его руки художника. Я вспомнил, как чувствовал себя уничтоженным, раздавленным, пустым. И я... я запаниковал. У меня случилась паническая атака прямо там, в библиотеке, только никто этого не заметил, потому что научился прятать свои чувства.       — Ты испугался, — тихо сказал Ни-ки. — Не его. Не того, что он может сделать. А себя. Того, что ты можешь почувствовать. Того, что ты уже чувствуешь.       Хисын закрыл глаза. Его ресницы, длинные, светлые, дрогнули.       — Да. Испугался, что если я позволю себе... хотя бы на секунду... поверить, что кто-то может быть искренним, это снова окажется ложью. И я не переживу этого во второй раз. Первый раз почти уничтожил меня. Второй — добьет. Поэтому сделал то, что сделал. Оттолкнул его раньше, чем он успел приблизиться. Уничтожил его раньше, чем успел уничтожить меня. Сказал ему, что он не существует в моём мире, потому что... — голос Хисына дрогнул впервые за весь вечер, — ...потому что я боялся, что если он будет существовать, мой мир рухнет. Мой хрупкий, замороженный, безопасный мир. Мир, в котором нет боли, но нет и радости. Мир, в котором не живу, а существую. Как Сизиф без камня. Как птица без крыльев.       Он замолчал. В комнате повисла тишина, такая глубокая, такая плотная, что, казалось, можно было услышать, как свечи догорают на подоконнике, как сердца бьются в груди, как мысли, невысказанные и тяжёлые, повисают в воздухе.       Чонвон первым нарушил молчание. Он встал с кровати медленно, осторожно, будто боялся спугнуть, подошёл к Хи и просто обнял со спины. Крепко. Тепло. По-настоящему. Прижался щекой к его лопаткам, обхватил руками, словно пытаясь удержать от падения, словно пытаясь сказать без слов: «Я здесь. Я держу тебя. Ты не упадёшь». И Хисын, который не плакал два года, почувствовал, как что-то внутри надламывается. Не лёд. Нет. Что-то другое. Что-то, что он так долго сдерживал.       — Ты не был глупым, — прошептал Ян, и его голос вибрировал где-то между лопаток старшего. — Ты был доверчивым. Это разные вещи. Доверие — это не слабость. Доверие — это смелость. Ты был смелым, а он этим воспользовался. И этот Сокджин... Он подонок, а ты был просто человеком, который хотел любви. В этом нет стыда. Стыдно должно быть ему. За то, что он сделал с тобой. Не тебе.       — Стыдно не то, что ты поверил, — добавил Джей, вставая и подходя ближе. Его шаги были тяжёлыми, но голос мягким. — Стыдно то, что из-за одного урода ты перестал верить в людей. В себя. В то, что ты достоин любви. И я понимаю, почему так сделал. Я не говорю, что это правильно — строить стены, отталкивать людей, ранить их. Но я понимаю. Мы все понимаем. Ты защищался, как умел. Делал единственное, что мог, чтобы выжить.       Ни-ки тоже поднялся с ковра. Он не обнимал Хисына, ведь знал, что тому сейчас нужно не это. Он просто встал рядом, плечом к плечу, и его присутствие было тёплым и надёжным, как маяк в темноте.       — Знаешь, хён, — сказал он, и его голос был тихим, но твердым, — у танцоров есть такое понятие «точка опоры». Когда делаешь пируэт, ты должен найти точку, на которой держится всё вращение. Если потеряешь её, упадешь. Это физика. Этот Сокджин выбил из-под тебя опору. И ты решил, что проще вообще не танцевать, чем рисковать упасть снова. Но... — он сделал паузу, глядя Хисыну прямо в глаза, — ...без танца жизнь теряет цвет. Становится серой. Плоской. Безопасной? Да. Но безопасность — это не счастье. И ты это знаешь. Ты же философ. Ты должен знать, что жизнь без риска — это даже не жизнь, а существование. Камю бы тебя не одобрил. Ницше бы назвал тебя последним человеком. Тем, кто выбрал безопасность вместо величия.       Ли тихо рассмеялся, сквозь слезы, которых всё ещё не было в глазах, но которые душили его изнутри, сжимали горло, не давали дышать. Это был смех облегчения, нервный, дрожащий, но настоящий.       — Ты используешь Камю и Ницше против меня? — пробормотал он. — Вы сговорились?       — Я использую всё, что работает, — Рики улыбнулся той редкой, тёплой улыбкой, которую он приберегал только для самых близких. — Ты сам меня научил. Научил меня думать. Научил не сдаваться. Теперь моя очередь учить тебя.       Джей положил руку на плечо Хи, и теперь они стояли вчетвером. Сплетенные, соединенные, настоящие. Четыре человека, четыре сердца, четыре истории, которые переплелись в одну. Маленькая крепость посреди холодного ноябрьского мира. Но в отличие от той ледяной крепости, которую построил Хисын, эта крепость была живой. Она дышала. Она любила.       — Теперь о Сонхуне, — сказал Джей, и Хисын напрягся под его рукой. — Я не говорю, что ты должен сейчас же бежать к нему, падать на колени и извиняться. Но, может быть... может быть, он не Сокджин? Может быть, он просто парень, которому ты понравился, и который ничего не понимает? Который стоит в стороне и думает: «Что я сделал не так?» Ты говорил, что он процитировал Юнга. Сокджин бы не стал цитировать. Он даже не знал бы, кто это такой. Сказал бы что-нибудь банальное про звёзды в твоих глазах. А этот парень... Он прочитал «Aion». Это сложный текст. Очень сложный. Я сам пробовал — не осилил и десяти страниц.       — Я знаю, — голос Хисына был едва слышен. — Знаю, что он не Сокджин. И от этого еще хуже. Потому что я причинил боль не тому человеку. Я выместил на нём то, что должен был выместить на Сокджине два года назад. Я сделал его козлом отпущения за чужие грехи. А он... он просто оказался не в том месте, не в то время. Сказал не те слова не тому человеку. И теперь он меня ненавидит. И я это заслужил. Полностью заслужил.       — Не факт, что ненавидит, — задумчиво произнес Чонвон, всё ещё не разжимая объятий. Его голос звучал задумчиво и немного грустно. — Я видел его на фестивале. Он смотрел на тебя так... ну, знаешь, как смотрят на человека, которого не могут забыть. С болью, но не с ненавистью. Скорее, с тоской. С тоской по тому, что могло бы быть, но не случилось. Если бы он ненавидел, он бы не смотрел. Он бы отвернулся. А он смотрел. До самого конца.       — И с ревностью, — добавил Ни-ки. — Когда Юнги тебя уводил, я обернулся и посмотрел на того парня. У него было такое лицо, будто ему в грудь вогнали кол, медленно, проворачивая. Смотрел на вас и, кажется, забывал дышать. Такое видел только в кино. И ещё у тебя. Когда ты думаешь о чём-то, что причиняет тебе боль.       Хисын вздрогнул при упоминании Юнги. Юнги... Ещё одна переменная в этом сложном уравнении, которое он сам не мог решить. Юнги, который ничего не требовал, ничего не ждал, просто был рядом. Юнги, с которым было легко молчать, потому что он не задавал вопросов. Юнги, который уводил его от толпы и показывал звезды с крыши музыкального корпуса. Юнги, который был безопасным. Но сейчас, когда Нишимура упомянул его имя, Ли вдруг понял кое-что, чего не осознавал до этого момента. Он сравнил. Сравнил свою реакцию на эти два имени, на этих двух людей. И сравнение было не в пользу Юнги.        — Юнги... — начал Хисын, но осёкся. Как объяснить им то, чего он сам ещё не понимал? Как сказать, что с Юнги ему легко и спокойно, но эта легкость как гладкая поверхность замёрзшего озера: красиво, ровно, безопасно, но под ней нет глубины? Как сказать, что Сонхун — это шторм, это трещина во льду, это риск, от которого захватывает дух и колотится сердце, и одновременно — это самое страшное, что с ним случилось после Сокджина?       И как сказать, что именно поэтому его тянет к Сонхуну сильнее? Сильнее, чем к безопасности? Сильнее, чем к спокойствию?       — Юнги хороший, — медленно произнес Хисын, подбирая слова, как слепой подбирает осколки разбитой вазы. — Он умный, талантливый. С ним легко молчать. Он не задаёт лишних вопросов, понимает меня с полувзгляда. Он... безопасный. — блонди сделал паузу, и его голос стал тише. — Но дело в том, что я не хочу безопасности. Я думал, что хочу. Два года строил эту ледяную крепость, чтобы чувствовать себя защищённым. И Юнги... Он эту крепость не ломает. Просто сидит рядом, снаружи, и молчит. Уважает мои границы. И это... комфортно. Уютно. Как старое кресло, которое принимает форму твоего тела. Но это не заставляет моё сердце биться быстрее. Не заставляет кровь бежать по венам. Не будит меня среди ночи.       Он замолчал, собираясь с мыслями. Друзья слушали, затаив дыхание. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать.       — А Сонхун... — продолжил Хисын, и его голос чуть дрогнул на этом имени, — Сонхун — это ураган. Он ворвался в мой мир без спроса, без приглашения, перевернул всё вверх дном и заставил меня чувствовать то, что я запретил себе чувствовать. Страх. Панику. Беспомощность. Но вместе с ними что-то еще. Что-то, чему я не могу дать название. Что-то теплое, что растекается в груди, когда я вижу его. Когда он смотрит на меня, у меня перехватывает дыхание, и это не от страха. Когда он не смотрит, мне хочется, чтобы посмотрел. Когда он рядом, я напрягаюсь всем телом, но когда его нет, я ищу его в толпе. Сканирую лица. Прислушиваюсь к шагам. Это несправедливо по отношению к Юнги. Он же ничего не сделал, он просто... рядом. Он заслуживает большего. Заслуживает того, кто ответит на его чувства. Но я не могу заставить себя чувствовать к нему то, что чувствую к человеку, которого сам же прогнал.       — Потому что сердцу не прикажешь, — тихо сказал Ян, и в его голосе было столько понимания, что Хисыну захотелось заплакать. — Оно само выбирает. Не разумом. Не логикой. А чем-то другим. Чем-то, что мы не контролируем.       — Да, — выдохнул Ли. — Потому что сердцу не прикажешь. Моё сердце, вопреки всей логике, которую так люблю, вопреки всем философским трактатам, которые прочитал, выбрало не безопасность. Оно выбрало риск. Оно выбрало человека, который процитировал Юнга и протянул руку, а я эту руку оттолкнул грубо, жёстоко, незаслуженно. И теперь не знаю, как все исправить. Не знаю, как вернуть то, что разрушил. И я не знаю, что делать с Юнги, потому что не хочу делать ему больно. Он этого не заслужил. Он хороший человек. Просто... не мой.       — Ты не обязан решать всё прямо сейчас, — Джей, как всегда, оказался голосом разума. — Но ты уже сделал самое важное. Ты рассказал нам. Ты перестал носить это в себе. И ты признался себе, нам, к кому тебя тянет на самом деле. Сонхун, а не Юнги. Это не делает тебя плохим человеком. Это делает тебя живым. А Мин... с ним ты поговоришь. Когда будешь готов. Он умный, ты сам говорил, всё понимает. Думаю, поймёт и это.       — Я не заслуживаю таких друзей, — прошептал Хисын, и в его голосе было столько искреннего недоумения, что у Чонвона сжалось сердце. — Вы слушаете меня, хотя я — чудовище. Я ранил невинного человека. Выместил на нём свою боль. А вы всё равно здесь.       — Заслуживаешь, — твердо сказал Чонвон. — Ты нам суп варил, когда мы болели. Помнишь все наши дни рождения, даже если мы сами забываем. Ты в три часа ночи ехал через весь город, чтобы забрать Джея с неудачного свидания, и не сказал ни слова упрека. Ты купил Ни-ки пуанты, о которых он только мечтал, просто потому что услышал, как он говорит о них. Ты — хороший человек, Ли Хисын. Ты не чудовище. Чудовища не варят суп. Чудовища не помнят дни рождения. Просто иногда ты забываешь об этом. Мы напомним.       — И ты боишься, — добавил Нишимура. — Но страх — это не слабость. Слабость — это когда ты позволяешь страху управлять твоей жизнью. А ты сейчас сделал первый шаг к тому, чтобы перестать ему подчиняться. Ты рассказал нам, признал свой страх. И ты признал, что Сонхун — это не просто случайный человек, которого ты оттолкнул. Признал, что он тебе нужен. Что он заставляет твоё сердце биться быстрее. Что ты скучаешь по нему. Это огромная смелость. Смелость, на которую способен не каждый.       Хисын наконец позволил себе расслабиться. Напряжение, которое держало его плечи и спину два года, два долгих, ледяных, одиноких года, начало понемногу отпускать. Он не растаял. Нет, для этого нужно было гораздо больше, чем один разговор. Но лед дал трещину. И сквозь эту трещину пробивался свет, такой робкий, неуверенный, но свет. Свет, который пах осенними листьями и остывшим американо. Свет, который звучал цитатами из Юнга и бетховенской «Лунной сонатой», той самой, что играла в наушниках у Сонхуна в день их первой встречи. Свет, который смотрел оленьими глазами и ждал. Ждал, несмотря ни на что.       Спать они легли далеко за полночь. Чонвон уснул прямо на кровати Хисына, свернувшись калачиком и прижимая к груди подушку. Джей устроился на ковре, подложив под голову свернутый свитер и даже не жалуясь на неудобство. Ни-ки калачиком свернулся в кресле, укрывшись пледом, и его лисье лицо во сне было умиротворённый. А старший так и не лег. Он сидел у окна, смотрел на ночное небо и думал.       Думал о Сонхуне. О его глазах, полных обиды. О его руке, которую он не пожал. О том, как тот смотрел ему вслед с фестиваля, с болью и тоской, а не с ненавистью. Чонвон был прав: ненависть легче. Ненависть — это ярость, которую можно выплеснуть, это огонь, который сжигает все мосты. Тоска — это тишина, в которой ты остаешься наедине с отсутствием. И Хисын чувствовал это отсутствие. Чувствовал остро, как никогда раньше. Пустота в форме Пак Сонхуна, которую никто другой не мог заполнить. Ни Юнги, ни друзья, ни работа.       Думал о Юнги. О его спокойной, ненавязчивой заботе. О том, как он не задаёт вопросов, на которые блондин не готов ответить. О том, как они молчат вместе, и это молчание целительно. Но Хи понимал: целительно — не значит достаточно. Мин мог быть бальзамом на старые раны, он мог успокоить боль, но он не мог заставить трепетать сердце. А Хисын, тот самый Хисын, который два года убеждал себя, что спокойствие важнее страсти, что безопасность важнее риска, вдруг понял, что хочет не покоя. Хочет, чтобы сердце колотилось где-то в горле. Чтобы дыхание перехватывало. Чтобы лёд по швам трещал и ломался с оглушительным звоном. И все это ему мог дать только один человек. Тот, кого он прогнал. Тот, кто сейчас, возможно, лежит без сна в своей комнате в математическом общежитии и думает о нём.       И думал о себе. О том, что пора перестать жить прошлым. Пора перестать позволять Сокджину управлять его настоящим. Пора признать, что Пак Сонхун — это не Ким Сокджин. Что он другой человек, с другой историей, с другими намерениями. И что, возможно, только возможно, он заслуживает хотя бы объяснения. Хотя бы честного разговора. Хотя бы шанса.       Хисын не знал, сделает ли он этот шаг. Страх всё ещё сидел внутри, свернувшись клубком где-то под диафрагмой, и иногда шевелился, напоминая о себе холодком в животе. Но теперь хотя бы знал его имя. А назвать страх по имени, значит начать побеждать его. И еще он знал другое: пока Сонхун существует в этом мире, пока тот ходит по тем же коридорам, дышит тем же воздухом, смотрит в то же небо, Ли не сможет его отпустить. Не сможет забыть. Не сможет продолжать притворяться, что ему всё равно. Потому что ему было не всё равно. С самого первого столкновения на лестнице. С самой первой секунды. С того самого момента, когда их взгляды встретились, а рука Сонхуна схватила его за предплечье.       За окном занимался серый ноябрьский рассвет. Где-то в другом конце кампуса Пак тоже не спал: сидел над учебниками, пытаясь заглушить мыслями о формулах мысли о платиновых волосах. Он не знал, что в эту самую минуту человек, разбивший ему сердце, впервые признался себе не только в том, что сделал это из страха, но и в том, что тянется к нему сильнее, чем к кому-либо. Что безопасность с Юнги проигрывает буре по имени Сонхун. Что лёд трещит не от спокойного тепла, а от урагана, который не спрашивает разрешения и не принимает отказов.       И это признание — первый шаг к тому, чтобы попытаться всё исправить.       И ноябрь был только началом.