Крохотное обстоятельство

***

      Планшет улетел в стену, следом в неё полетел перевёрнутый стол, стул, а потом Фури и сам вознамерился влететь в неё, потому что злость переполняла, но Намджун перехватил его:       — Успокойся, Тэ, — приговаривал он, подавляя силой. Джу был выше и чуть шире, он много времени проводил в качалке и в спаррингах, но справиться с разъярённым, как медведь после спячки, братом оказалось сложно, и всё же ему удалось прижать его лицом к полу и придавить собственным весом.       — Он ему уже, сука, имя дал, — плевался Тэхён. — Кроха! Ты слышал? Это Ю моя кроха! А не это… этот… ребёнок.       «Это» после разговора с омегой превратилось в «этого ребёнка», что от Намджуна не укрылось. Далеко не успех, но в этом было уже что-то — шаг к успеху. Крохотный шаг, такой же крохотный, как и его будущий племянник. Впереди их ждут долгие семь месяцев — слава всем богам, что не девять! — Намджун ещё намучается, а пока это так, цветочки.       — Это твой сын. Тебе придётся смириться, — даже и не думал сюсюкаться с ним Джу. Он понял, что не должен потворствовать его страху, не тогда, когда эмбрион уже сформирован и, если верить некоторым учениям, уже имеет душу.       — Ты думаешь, я тупой? Я это понимаю. Встань с меня! — принялся брыкаться Тэхён. — Ты видел вообще? Я не сразу понял, но они держат его на Чеджу. Этот тупой цвет стен — кукурузный. Нигде такого больше нет.       — Тем более, — сильнее навалился Джу. — Ты делаешь выводы из-за цвета стен, из-за этого — что? Собираешься вломиться к ним и развязать войну против брата? Нет уж.       — Если они окажут сопротивление, то да!       — Здесь мы с тобой оба полноправные короли, но твоя правда — если ты позовёшь, все боевики пойдут за тобой. Но знаешь, кто их встретит? Злой-презлой Джин. И поверь, ему есть чем ответить, — чуть приподнял и приложил его щекой об пол Джу, чтобы выбить из головы дурь. Дурь не выбивалась. Намджун продолжил: — Если ты думаешь, что они сопротивление не окажут, то ты реально тупой.       Тэхён сделал вид, что обмякает, Намджун это почувствовал и сам ослабил хватку, в следующее мгновение Тэхён резко поднялся, одновременно с этим переворачивая их местами. Теперь Намджун оказался снизу, а Тэхён напрягся так, что сдвинуть его стало не легче, чем скалу. Он давил на горло брата локтем, по которому тянулась вязь татуировок, лицо того раздувалось и краснело, собственное лицо перекосило от злобы, потемневшие глаза стали похожи на два тлеющих уголька — немного ветра, и разгорится пламя. Это был Фури.       — Как. Я. Могу. Сидеть. Сложа. Руки? — цедил он каждое слово, как если бы Намджун был умственно-отсталым. Возможно, в этот момент, без возможности глотнуть воздух, он и был — сознание медленно покидало его, глаза закатывались и грудь опускалась. Он не оказывал сопротивления, даже не пытался, потому что положение было таким, что если он двинется, то брат переломит ему шею. — Когда. Он…       Чувство того, что тело под ним обмякло, обожгло сильнее ярости, и та отступила мгновенно, оставляя место страху. Тэхён тут же убрал руку, которую возненавидел в этот момент, и принялся хлопать брата по щекам, движения были смазанными:       — Да бля… Только попробуй умереть! Я тогда сам тебя убью, — нёс он полную бессмыслицу. Кровь отхлынула от загорелого лица Джу, он стал вдруг белым-белым, с синими губами и закрытыми глазами — такими бывают покойники. Беспокойство было искренним: — Я же тебя не убил?..       Повисла тишина, в которой Тэхён не слышал ничего, кроме своего бешеного дыхания и стука сердца, которое было похоже на лопасти взлетающего вертолёта. Он приложил пальцы к сонной артерии Джу, ему казалось, что пульс есть, или это собственный? Он не понимал. И не знал, как оказать первую помощь. В кино делали искусственное дыхание, Тэхён подумал, что мог бы. Но сначала — непрямой массаж сердца.       Не раздумывая более, он сложил ладони на грудной клетке Намджуна и нажал со всей силы — такой силой можно и череп сломать, но к счастью, Намджун очухался чуть раньше, чем Тэхён приступил к реанимации. Он сделал судорожный вдох и распахнул глаза, недоуменно пытаясь собрать их в кучу и надышаться. Упавший на пятую точку Тэхён смотрел на него и хлопал длинными ресницами, которым Юнги немного завидовал, — неужели массаж так быстро сработал?       — Добить решил? — прохрипел Джу, когда откашлялся и смог наконец совладать с голосом. Цвет медленно возвращался к его лицу, как и силы, он кое-как сел, упираясь ладонями по бокам от себя.       Действия младшего не удивили, но то, что он сумел остановить себя и не дал случиться беде, вызывало чувство гордости, ведь означало, что брат не совсем слетел с катушек. Это Намджун слетел, потому что сам подставился. Потому что поймал себя на том, что устал. Потому что жить и знать, что предназначенный тебе омега каждую ночь засыпает в объятиях другого, оказалось худшим испытанием в его жизни, и Джу не выдерживал: он рвался на встречи с самыми опасными криминальными личностями, он не сдерживал себя в выражениях и прослыл как острый на язык, он лично принимал участие в зачистках, не просто по-командирски стоял в стороне, лез в самую гущу и, ходили слухи, что Джу искал смерти. Тэхёну и Джину он объяснял это скукой к жизни, повлиять на брата они не могли, а что с ним происходит, не понимали. Намджун сам не понимал, каким образом чувства к другому человеку — пусть и самому прекрасному на всём свете, чьи взгляды заставляли кровь в венах Джу вскипать и жечь изнутри, а танцы превращали в голодное животное, — могут иметь такую силу. Изначально Намджун не понимал какую власть имеет над ним Хосок, а когда понял, было уже поздно, он погряз в нём по уши; единственным решением стало отгородиться. Но это физически, а мысленно он лежал перед ним на лопатках. Он закрывал глаза, и образ омеги с тонкими чертами лица, с присущей лишь ему одному грацией, всплывал сам собой, будто был выжжен под веками, он ослеплял и заставлял расчёсывать кожу ногтями от невозможности прижать его к себе, приклеить, вжать так, что не останется и атома между ними. Если бы он выбрал Намджуна, тот положил бы к его стройным ногам весь мир, каждую ночь он вжимал бы его хрупкое с виду, но сильное — Джу не проверял, но был уверен в этом — тело в самые дорогие простыни, закидывая эти восхитительные ноги себе на плечи, где им и место.       Думать о недоступном Хосоке Намджун мог нон-стопом, но то, как он расстроится, если Юнги пострадает от рук своего чокнутого альфы, уже на уровне предположения было неприятно. Да и Юнги жалко, он пусть и первоклассная стерва, был любим Тэхёном. А что хуже — Тэхён сам себе не простит того, что может натворить, это Намджуну разобьёт сердце, ведь брата он любит.       Всё ещё ослабленный физически, но пришедший в себя, Намджун схватил растерявшегося Тэхёна за ворот, приближая его лицо к своему:       — Вот об этом я и говорю. Ты встретишься с Юнги и будешь злиться. Просто представь, что если бы он оказался вместо меня? Он омега, ты бы его просто раздавил.       — Он не окажется. Я никогда не причиню ему вреда, — промямлил Тэхён, но Намджун мотнул головой:       — Ты обещал, что ни мне, ни Джину никогда не причинишь вреда. Но только что я был в шаге от смерти.       Тэхён не нашёлся, что на это ответить — это было не просто глупо, это могло быть фатально. Где-то глубоко внутри он понимал, что этот выпад в сторону Джу произошёл исключительно из дурацкой логики, по которой Намджун своим «сиди тихо и жди» ставил между ним и Юнги барьер. Намджун осознавал это, но не мог не использовать возможность, чтобы не приструнить Фури. Тот схватился за голову и прикрыл глаза: сердце кричало, что он должен быть рядом со своим омегой, сидящий внутри страх требовал не просто быть рядом с ним, но и «спасти» его от плода, но разум требовал послушать Намджуна, остаться на острове и просто ждать. Но как можно ждать, когда он так за Юнги боится?..

***

      — Я тут узнал какие мне полагаются декретные, — заявил во время завтрака Юнги, убивая вторую тарелку каши. — Какая-то насмешка, а не деньги. Плевок в море.       — Надеюсь ты не плевал в море, — потешаясь, схватился за сердце Джин. Он сдержался от того, чтобы прокомментировать, что с таким роскошным аппетитом никаких декретных не хватит, но не хотел портить настроение омеги, ведь Чимину с ним весь день сидеть. С Хосоком они решили караулить его по очереди, но иногда Хосок хитрил и, убегая по бесконечным важным танцевальным делам, оставлял с ним Гука (у него-то дела не важные); было удивительно, что их совместное времяпровождение не стало причиной, чтобы сжечь дом, но возможно, дело было в Черри и Мини, чтобы следить за ними, им приходилось кооперироваться и «дружить». Но Юнги всё равно безобразничал: учил детей плохим словам и рассказывать, что это Гук их научил, или разрешал есть шоколад горстями и пить газировку, заедая всё чипсами, пока тот не видел, а ещё любил читать им напоказ лекции о том, какими бывают настоящие альфы, в этом образе даже дети находили Ким Тэхёна. Чонгук всенепременно качал головой и после читал и свою лекцию о том, какими должны быть идеальные омеги, в этом образе Юнги не угадывался от слова совсем. И разве будет нормальный беременный омега бегать к соседям на баскетбольную площадку мячик кидать? Юнги так делал.       Но Юнги и не был типичным омегой. Даже в детстве он любил играть в войнушку с альфочками, а омежек задирал и обижал. Все взрослые в один голос стращали, что никто его в мужья не возьмёт, даже истинный сбежит от него как от чумы, но истинный Юнги оказался под стать ему — тоже с прибабахом. То есть так остальным казалось, но Юнги считал, что это они все чокнутые — в мире столько всего интересного, столько всего не достигнуто и не посмотрено, а они сидят на попе ровно, застряли на своём Чеджу-до, как брошенные якоря. Тэхён понятно отчего сидит — у него особые обстоятельства, за его голову в некоторых странах назначен большой куш. Юнги с самого начала знал, что приглашение в суд будет проигнорировано, с его стороны это был способ рассказать Тэ, что он ждёт ребёнка, и весьма оригинальный. И разве будет Юнги его на заседании ждать? Он сам туда не явится. «Заполучу запрет на приближение» — ха и ещё раз ха. Ни один суд этого не сделает. То есть они может и запретят, но Ким Тэхёну плевать на любые запреты, он сам себе хозяин, он если захочет, то придёт куда угодно и встанет так близко, как только захочет. Но Юнги верил, что он не посмеет идти против его воли, хотя страхи — это не то, что они могут игнорировать, поэтому его появления он ждал в любой момент. Если честно, он даже хотел, чтобы Тэхён скорее примчал к нему. На каком-то скрытом уровне Юнги знал, просто знал, что всё будет хорошо.       Ожидание затягивалось, Юнги скучал. Энергии в нём будто стало больше, и расходовалась она на какую-то хаотичную деятельность, от которой у окружающих начинал дёргаться глаз.       — В общем, думаю, мне нужна подработка на время декрета, — снова привлёк он к себе внимание.       — Мне в ресторане официанты не нужны, а на большее ты вряд ли способен, — отрезал Сокджин.       — В танцевальную студию тебя беременного я не пущу, — отнекивался и Чимин. Он вёл занятия для малышей и взрослых, среди них не было немощных омег с животом (даже не видимым пока). И не будет.       — Фу-ты ну-ты, — вздёрнул нос Юнги. На щеке у него, как и у трёхлетки Мини, была намазана каша. — Я уже всё нашёл. Буду работать в интернете.       — Зарегался на OnlyFans? — смекнул Сокджин. Он был невысокого мнения об умственных способностях любых омег, кроме Чимина. — Если Тэ узнает, что ты вебкамишь, тебе крышка.       Чимин поперхнулся. Он не понимал, это шутка или нет. Если да, то почему никто не смеётся, кроме Мини? Но Мини хоть палец покажи, он хихикает, как в последний раз.       — Если это единственный известный тебе способ развлечений в интернете, то мне жаль Чимина, — скомкав хлебный шарик, кинул им в Джина Юнги. Минджин принялся повторять, ему нравилось всё, что делал Ю-Ю, как он называл его. Минджин вообще ничего, кроме «Ю-Ю» и подозрительно похожих на ругательства слов не говорил, и Джин ужасно ревновал. И злился, ведь словам этим научил не он.       — Дурдом какой-то, — стукнул он по столу, он всё-таки хозяин дома, не абы кто, и встал. Но никто на него не посмотрел даже: Чимин пихал Юнги под столом ногой и требовал поделиться подробностями о новой работе, а Мини увлечённо катал шарики.       — Буду админом в чате канала по рукопашным боям, — захлопал Юнги в ладоши. Мини тоже захлопал, Джин свёл брови:       — Будешь принимать ставки, я верно понимаю?       Он поразительно точно попал именно в ту деятельность, в которую ввязался Юнги. Ответить рекрутёру «ага, норм, эт я могу» — это ведь согласие работать? В понимании Юнги было именно так. В списке должностных обязанностей было ещё: модерация чата, помощь новичкам в адаптации, поддержание активности в чате, из интересного — применение мер к нарушителям; но всё это звучало скучновато, а вот ставки — это казалось ему интересным.       — Это разве противозаконно? — этот вопрос он уже изучил, хотя будь то запрещено законом, омега бы сделал вид, что ему разрешено, у него парень тоже законом запрещён, но как бы ноу комментс.       Чимин молча мотал головой от одного к другому, как если бы перед ним играли в пинг-понг и он следил за шариком.       — Я похож на человека, который делает ставки в сомнительных мероприятиях?       — Ты похож на человека, — окинув Джина изучающим взглядом, протянул Юнги, — который может позволить себе купить тысячу лотерейных билетов и всё равно остаться в проигрыше. — Юнги, конечно, так не считал. Ким Сокджин наверняка мог делать ставки на миллионы, и точно не в «сомнительных» мероприятиях, а «мегасомнительных», таких как казино или скачки породистых лошадей       — Ты хотел сказать — сорвать банк и оставить оргов банкротами? — невозмутимо поправил Джин.       — Потому что ты наверняка купишь билеты у каких-то мошенников, — придумывал Юнги.       Ему вдруг захотелось острых ощущений, например, разозлить Сокджина. Если он разъярится, то позвонит Тэхёну и потребует, чтобы тот Юнги забрал. Но это в лучшем случае. На сейчас Юнги хватило бы и обычной перепалки — выплеснуть энергию было некуда. Чимин — оплот спокойствия, его даже раскидывающий по сторонам кашу Мини не бесил, танцами ему заниматься нельзя — пусть он всего лишь на третьем месяце, Чимин бдит за тем, чтобы Юнги соблюдал покой и вместо энергичных или силовых занятий (прощай зумба по воскресеньям!), у Юнги теперь унылая йога, и она уже в печёнках сидит. Зря он решил быть драматичным и ушёл из балета, лучше бы скрывал живот до победного, как оказалось, принести Тэхёну уже готового ребёночка было бы лучшим вариантом. Но поздно пить Боржоми, а кроме Боржоми ничего и не нальют — весь алкоголь под запретом. Хотя аргументы Чимина, который был «на опыте», были весьма убедительны. Юнги ведь тоже профессиональный танцор, у него сильный мышечный корсет, каменный пресс, что при беременности может выйти ему боком, как это произошло с Чимином, гипертонус — не шутки. Если матка будет слишком часто приходить в тонус, это будут сопровождать сильные боли, как следствие — больничная койка и капельницы. Юнги даже на приём к врачу идти отказывался, Чимин знал — боится, поэтому — профилактика и никаких споров.       — О, ты такой наивный, — расхохотался Джин, выдавая совершенно иную реакцию, Юнги сразу сдулся. — Эти твои мошенники побежали бы выигрышные билеты для меня искать.       — Да кого ты пытаешься обмануть? Ты бы их просто кокнул, — Юнги провёл ребром ладони по горлу.       — Это после, — злорадно пообещал Джин.       — Только попробуй, — прошипел Чимин, и Джин сразу превратился в паиньку.       Наблюдать за ними было скучно: Джин бегал за Чимином как собака, высунув язык и виляя хвостом, а Чимин делал вид, что он теперь любит кошек. Но не позлорадничать Юнги не мог: с удовольствием вламывался ночью к Чимину в спальню, чтобы не спать в одиночку, за что Джин на него смотрел как на мишень в тире, ему вход до сих пор был закрыт.       Вообще, беременность Юнги скучать не давала: ночные зажоры, которые альфы между собой называли мамаевскими набегами на холодильник, утренние недомогания, перепады настроения — Юнги получал от этого всё возможное. Чимин настойчиво уверял, что нужно встать на учёт в больнице, он даже предлагал в рамках конспирации изменить имя, чтобы настоящее вдруг не мелькнуло и он не был обнаружен, но Юнги от одной мысли, что ему придётся сидеть в кресле гинеколога, приходил в ужас. Чимин напоминал про лазерную эпиляцию, она же омегу не смущала (Чимина, например, она смущала больше, чем кресло врача), но Юнги утверждал, что это не одно и то же, что его чресла предназначены только для Тэхёна, а не для того, чтобы «туда всякие непонятные личности пальцы свои пихали». Вопрос на время был закрыт.       Буквально через несколько дней его переоткрыли. В тот обед после разговора с Чонгуком Юнги понял, что не справляется. Гук улыбался от уха до уха и бесил Юнги, мешая смотреть сериалы. К сожалению, в полдень транслировали только слезливые мелодрамы, которые омега терпеть не мог, но в сравнении с обществом Гука даже они выигрывали. Единственный плюс заключался в том, что с этим альфой можно было обсуждать бойцов, на которых Юнги (а он настоял, чтобы его взяли в админы) уговаривал Чонгука делать ставки, и они на полном серьёзе спорили о сильных и слабых сторонах своих фаворитов.       — Тебя по голове стукнули и защемило нерв? Чего ты лыбишься? — не выдержал Юнги в конце концов.       — Скоро у меня будет сын, — гордо выдал Чонгук.       — Тебя реально стукнули, похоже, и ты забыл, что сын у тебя уже есть, — вздохнул Юнги, искренне надеясь, что бесячий альфа не превратился в дурачка, иначе тяжело Хосоку с ним придётся.       — Хватит дорамы смотреть, — отобрал у него пульт Чонгук и переключил на футбол. — Я вообще-то про нового ребёнка. Мы с Хо решили завести ещё одного. Работаем над этим, если ты понимаешь, о чём я, — поиграл он бровями.       — Трахаетесь как кролики, — закатил глаза Юнги. Он старался не показать этого, но сам ужасно желал секса, неудовлетворённое желание бурлило в крови, с ним не справлялись ни собственные руки, ни вибратор.       Юнги отчаянно хотел Тэхёна. Вариантов было два — поехать к нему или позвать сюда, но Юнги нашёл третий — он сходит на приём и потребует таблеток, чтобы блокировать это желание. Чимин же как-то смог справиться без альфы, и Юнги сможет. Лежать на сохранении ему не улыбалось, но если это поможет, то лучше так, чем эти ежедневные страдания, от которых Юнги хотелось обои драть.       — Запиши меня к гинекологу, — потребовал он Чонгука, тот подавился своими смешинками, теперь Юнги улыбался. Он всегда радовался, когда удавалось «щёлкнуть» того по носу.       Чонгук не долго думая отправился к своему омеге с криком о помощи: «Теперь Ю хочет к гинекологу! Чтобы я его записал! ААААА!» В эмоциях он ошибся чатом, из-за чего об этом узнали все альфы, среди которых был тот, кому знать этого не полагалось. Он первым и ответил: «гинеколог???» «это который полезет в мою сокровищнцу?» «нуваснахуй я выезжаю».

***

      Тэхён подсел на магний. А ещё — на ромашковый чай и пустырник. Валериана — на завтрак. Глицин и афобазол — на обед. Ужин — отдай врагу, как известно. Он стал очень спокойным. Айсбергом, дрейфующим в холодном океане. Камнем, который никто не мог сдвинуть с места. Или никто не мог, пока перед глазами не появилось сообщение, что его Ю идёт к гинекологу. С виду Тэхён оставался спокойным, но в груди всё внезапно закипело и забулькало от одной только мысли, что чужие руки будут трогать его омегу там, где никому кроме него нельзя! Это выбесило его в одно мгновение.       У Намджуна просто не было времени остановить это безумие, Тэхён отдал приказ своей особой группе, «на всякий случай» дрейфующей неподалёку от Чеджу-до, а сам запрыгнул в самолёт; когда Джу понял, что происходит, было уже поздно. «Я не знаю, что именно он планирует, но он летит к вам. Он ещё тогда понял, что Юнги у вас, но я его уговорил не рыпаться. Но гинеколог — тут я бессилен», — отзвонился Джу старшему брату.       Джин не раскачивался, он тут же отдал приказ об усилении, выписывая себе больше наёмников, теперь вокруг дома стоял не десяток бойцов, а в три раза больше. Все вооружены и опасны. Количество оправдывалось тем, что бойцы Тэхёна в разы сильнее, к тому же дикие и безбашенные, примерно как сам Тэ. Тэхёновские были тому преданы, а сокджиновские — как ветер в поле: где банкнотами шуршат, туда и дуют, но других у него не было.       — Тебе нужно уехать. Улететь. Исчезнуть, — оторвал Юнги от телевизора Сокджин.       — Это тебе надо исчезнуть, ты не прозрачный, — кинул в него обёрткой от маргарина омега. Как так вышло, что он перешёл на него? Он и сам не понял. Просто Гук решил пошутить и вместо мандаринов принёс кило маргарина, Юнги из вредности соврал, что именно это и хотел. После того как попробовал, его уже никто не мог оторвать от вредных транс-жиров.       — Фу, гадость, — отмахнулся Джин. — Ты совсем уже кукухой поехал? Я, — на этом он ударил себя в грудь кулаком, — пекусь о том, чтобы ты оставался жив, а ты разлёгся здесь как тюлень! — Глаза Юнги налились влагой, но Джин был к этому апатичен, он продолжил: — Вставай давай, сюда мчится твой альфа, и он очень кровожаден.       — Это я очень кровожаден, — прошипел Юнги. — Хуанито разрывается между альфами, а ты встал тут… Погоди. Ты что сказал? Тэхён что, страх потерял?       — Кто страх потерял, так это ты. Он сейчас прибудет и тебя разорвёт.       — Он меня не тронет, — сказал Юнги. Эта фраза была отработана до автоматизма. Когда не мог уснуть, он повторял это себе и малышу: «Твой отец нас любит. Он не тронет тебя. И меня не тронет».       — Ты сам-то в это веришь?       — Я знаю, он нас не тронет.       На самом деле Юнги не знал этого. Верил ли? Хотел верить — это точно, и кто этот Джин такой, чтобы разбивать его веру? Какой-то тюфяк, который потерял одну, а теперь втихую строит новую криминальную империю, или её подобие, и думает, что Чимин об этом не прочухает. Конечно, он узнает, вот кого тогда порвут?       — Заело? Давай ты будешь знать это всё в другом месте, — не отступал Джин. — А если сам не пойдёшь, я тебя за шкирку возьму и посажу в вертолёт.       — Рехнулся? Уж я сам решу, что мне делать!       — Ты будто забыл, — понизил голос Джин, — с кем разговариваешь…       — Тронешь меня, и Тэ тебя не пощадит.       — Что происходит? — спустился к ним встревоженный Чимин. Он только что уложил Мини, шума ему не хотелось.       — Случилось то, что вам всем пора, — обвёл омег не терпящим возражений взглядом Сокджин, — а я останусь встретить братишку, а то он распереживался, что его омега собрался к врачу без него.       — Значит он приедет, и мы пойдём к врачу вместе! — решил Юнги.       — Ну уж нет, — встал на сторону мужа Чимин. — Ю, собирайся. Или я сам соберу твои вещи, мы всё равно уедем. Спрячем тебя. И будем прятать до тех самых пор, пока кроха не родится. Понял меня?       — Я… я понимаю, — промямлил обнимающий себя за живот Юнги. Живот только-только начал расти, хотя для того, кто Юнги раньше не видел, он всё ещё мог казаться плоским, но все друзья и близкие знали его худым, почти истощённым, для них выпуклость в районе талии была очевидна. Так же очевидно было и то, что кто-то просто много ест, потому что срок был ранним, чтобы наблюдать изменения так скоро. — Но я хочу к нему… — Ю свернулся калачиком и зажмурился. Слёзы жгли веки. Он уже привык, что настроение скачет поминутно, слёз на глазах он перестал стесняться, говоря, что это «кроха хочет поплакать», а не Юнги, он ему просто позволяет. Ест за десятерых тоже трёхграммовая кроха (размеры будущий папа вычитал на форуме и принимал за правду). И ругается как сапожник — он. И фанат мелодрам — кроха. Юнги просто не может ему отказать, ясно же.       — Я могу это понять, — гладил его по спине Чимин. — Но сейчас не тот случай, когда ты можешь позволить себе расклеиться. Прошу, не заставляй нас действовать бесчестно. — Юнги замер, Чимин пояснил: — Я не хочу просить Джина отключить тебя, чтобы вывезти отсюда.       — Т-ты что, пойдёшь на это? — неверяще смотрел на лучшего друга Юнги, задрав голову. — Как крыса.       — На кону стоит твоя, то есть ваша, безопасность, и она дороже, чем обида, которая со временем пройдёт. — Про то, что любые обиды проходят погодя, Чимин знал наверняка. Он и сам уже не так сильно злился на своего альфу, больше — тосковал по нему. Спать с Юнги было ужасно: тот распластывался звездой, забирал себе одеяло и все подушки, закидывал на Чимина конечности и иногда даже похрапывал («это кроха храпел!»), но ужаснее было, что обида не приносила удовлетворения.       — Ничего не пройдёт! — поднялся на ноги Юнги. Его кулаки сжались, но не с тем, чтобы напасть — чтобы защититься. — Не смей меня подставлять. Понял?       Юнги пятился, и когда упёрся копчиком о перила, побежал наверх. Он решил, что закроется в комнате. Чимин побежал следом, но не успел — дверь захлопнулась прямо перед его носом, глухо щёлкнул замок, а потом он стал слушать, как Юнги двигает мебель, чтобы забаррикадироваться. Чимин просил, Юнги был глух. Увещевал, Юнги изощрённо посылал его. А потом он притащил Джина и поставил перед дверью — открывай, но Сокджин сказал, что это бессмысленно. Увезут они его, хорошо. Так Юнги если захочет, всё равно сообщит Тэхёну, где он. Даже если у него отберут телефон, он всё равно найдёт способ. Тут Джин бесполезен.       — Тогда мы все тут останемся. Кроме детей. То есть я останусь с тобой, — решил Чимин.       — Мне может тебя вырубить? — взорвался Джин. — Чимин, здесь опасно. Ты не понимаешь? Я понятия не имею, чем всё может обернуться, и рисковать тобой я не стану.       — Но тут Юнги…       — Одного сумасшедшего достаточно. Ты уедешь. Я могу говорить с братом, и он будет меня слушать, но если ты будешь маячить на фоне, Чимин, он только сильнее будет злиться. Разве ты забыл? — держа любимого за плечи, выговаривал Джин. Ему было важно, чтобы тот его услышал и принял решение самостоятельно. — Уезжай с Чонами, я попрошу Чонгука приглядеть за вами.       — И пропустить всё веселье? — поднимаясь к ним, спросил Гук.       В голосах двух истинных звенели настоящие чувства: волнение и тревога, страх за другого, в голосе Хосока Чонгук, кажется, переставал слышать какие-либо эмоции, поэтому заслушался. Стоя в тени он упивался чужим «хорошо», а когда упомянули его, не сдержался и влез в чужой разговор.       — Я буду здесь. С моими людьми. А вот Чимин как раз приглядит за Хо и детьми. Кому ещё их доверить, как не тебе, Чимин?       Глядя на привычную улыбку Чонгука, омеге пришлось согласиться.       Широкая улыбка, смешливые глаза, острый язык и миллион шуточек в загашнике — броня Чон Чонгука строилась не один день, поэтому была отработана до автоматизма. Неважно, что происходило в жизни, Чонгук всем своим видом нёс в народ, что он счастлив, что счастье его было зыбким, не знал никто. Хосок в последнее время совсем «поехал», безумное желание сделать ребёнка изначально было встречено Гуком положительно, он хотел большую семью и не раз намекал об этом мужу, но то, как рьяно взялся за дело Хо, немного отрезвляло альфу: у Хосока был выстроен график близости, и если приложение в телефоне присылало сообщение, что сейчас самое время, он мог бессовестно наброситься на Гука, отрывая его от дел, но когда Чонгук, вдруг почувствовав, что хочет мужа, тянул к нему руки, Хосок изворачивался и требовал соблюдать график. Получалось, что да, они трахались как кролики, но было в этом что-то искусственное. Чонгук чувствовал, что Хосок отдаляется. Он мысленно не с ним, и даже седлая его бёдра, двигаясь в такт толчкам альфы, он гнётся от его касаний, но витает где-то там, куда путь Чонгуку закрыт. Это заставляло задуматься. Чонгук вообще много думал.       Оказаться ненужным Хосоку — Чонгук этого боялся. Однажды он уже потерял любимых, но там изначально не было шансов, ведь если ты рождён в семействе чеболей, то нужно быть готовым к тому, что ты — всего лишь функция, которую всю жизнь будут муштровать, чтобы в итоге посадить на собственное место, потому что трон передаётся по наследству. В случае Гука и трон не полагался, а место рядом со старшим братом. И наверное — Чонгуку верилось в это до последнего, — если бы родители или брат его искренне любили, он бы никогда не потерял их. Но любовь не работает в одни ворота. А то, что семья называла любовью никогда любовью и не было: он чувствовал себя больше солдатом на миссии, чем любимым сыном. А потом произошло кое-что ужасное (вспоминать об этом Чонгук не любит, но забыть не может), в результате их пути разошлись.       Без единой монеты за душой, Чонгук учился выживать самостоятельно, что привело его в криминал. Он вступил в банду, а его отчаянность и дерзкий характер, вкупе с ослепительной улыбкой, носить которую он стал на постоянной основе, помогли ему не слиться в самом начале и из пешек перейти в дамки. Оказалось, быть плохим примером в тысячу раз круче.       Когда он встретил Хосока, даже не думал, что у них будет всё серьёзно. Он не рассказывал ему свою настоящую биографию, прошлое он похоронил, поэтому даже не врал, когда представился сиротой. Хосок вообще ничего особо о себе не рассказывал, он сразу поставил перед фактом, что тоже не планирует строить отношения. Обоим нравился их секс — такой горячий, что каждый раз они снова и снова возвращались в объятия друг друга. Никаких обязательств, никаких обещаний, никаких «буду по тебе скучать». Но оба лукавили, постельный интерес перерастал в нечто иное. Оба предпочитали не замечать этого. Пока в один момент что-то пошло не так: к их общему шоку омега залетел.       Они говорили об этом долго — что делать дальше, — оба честно признались, что обычная симпатия друг к другу давно переросла во что-то большее. Хосок даже наивно предположил, что это может быть истинностью, но Чонгук знал — это невозможно. Он заранее знал, что находится в более выгодном положении, нежели Хосок, который ещё не встретил предназначенного и этим браком, как порядочный омега (а Хо был именно таким), заранее отсекал будущую вероятность быть с ним. Но желание создать семью было так велико в Чонгуке, что альфа решил не упускать возможность. Он мигом сбегал за кольцом, встал на одно колено и под «Say Yes To Heaven» предложил омеге руку и сердце. В своих чувствах к Хосоку он всегда был искренен. Он понимал, что это может ему аукнуться, что влюблённость делает его уязвимым, но разве можно было не любить омегу, который носил под сердцем его ребёнка и, отводя блестящий взгляд, признавался, что тоже любит? «Это значит да?» «Да, чёрт возьми, Чонгук! Это значит да! Как вообще можно сказать нет под эту песню? Ну, и… тебе…» Чонгук рассчитывал, что нельзя. Они поженились.       Беременность далась Хосоку не просто, но он ни разу не пожаловался. Жаловался альфе его врач «слишком узкий таз», «низкий процент жира», «тонус матки». Гук не понимал, что всё это значит, но прилагал любые усилия, чтобы Хо вообще не напрягался и чувствовал себя самым счастливым. Черри родился как благословение этих зрелых чувств.       И как же, памятуя о сложностях первого раза, Хосок решился родить снова, Чонгук не очень понимал. Но счастлив его омега — счастлив и альфа, а Чонгук всё ещё мечтал о большой семье, поэтому был только рад перспективе, тайно мечтая, что будет сразу двойня или тройня. Пока счастьем даже не пахло, наоборот, их страсть — страшно представить! — затухала. Секса у них было много, но былой, ответной обжигающей страсти в Хосоке Гук не находил и ничего не мог с этим поделать. Как любить ещё сильнее, когда все чувства уже выкручены на максимум? Как сделать заботу более нужной, когда его омега уже в самых ласковых руках? Как перестать думать об этом всём, когда вокруг одни истинные пары?       Чонгук не знал, но продолжал улыбаться и отшучиваться.