Крохотное обстоятельство

***

      Пока чьи-то походы в гинекологию приносили слёзы радости, чьи-то другие заставляли лить горькие слёзы.       За бесконечно долгое количество попыток близость с мужем Хосоку осточертела. Хосок любил секс, Хосок любил Чонгука, Хосок думал, что это навсегда. Но что если Хосок ошибался? Иначе понять, почему они не могут снова зачать, не получалось. Может вселенная против того, чтобы Хо был с ним? Может она посмотрела на них — не предназначенных друг другу, но всё равно слишком счастливых и любящих — и решила, что им хватит одного ребёнка, и счастья хватит, и любви — и так хватили лишку? Это ужасно пугало. Мерзкие, липкие, как паутина, мысли забирались под кожу и скреблись изнутри, выискивая путь наружу, а когда им это удавалось, начинали душить. Горестные мысли, что ничего у них не получится, так крепко держали за горло, что в какой-то момент Хо опустил руки.       — Всё, — сказал он одним вечером, лёжа на своей стороне кровати. Было ещё рано ложиться, но сонливость Хосока в последнее время могла вырубить его в любое время суток.       По коридору Черри носился с Бамом наперегонки. Они уже давно сломали в этом доме всё, что можно, так что ни Хо, ни Чонгук не обращали внимания, этот гвалт — часть их обыденных декораций. Только Джин, будучи лендлордом, приходя к ним в гости, сокрушался, что второкласснику полагается уже начинать проявлять свою альфью сущность, а не на ушах ходить, на что Чонгук всегда пожимал плечами — его сын повзрослеет тогда, когда сам захочет. Он не станет лишать его детства, для него это было важно.       — На этом всё, — вздохнул Хосок. — Я устал, Гук-и. Ничего не получается.       Чонгук присел около него на корточки и долго гладил по волосам — медленно, бережно, словно Хосок был чем-то драгоценным и ужасно хрупким. Для него так и было. И конечно, он улыбнулся:       — Тогда будем стараться столько, сколько нужно. Год. Два. Десять. Всю жизнь, если понадобится. Даже когда станем старыми, и с меня начнёт сыпаться песок.       Хосок на это усмехнулся.       — Когда мы станем пенсионерами, — ломким голосом поддержал он шутку, сводя брови к переносице, — мы станем дисфункциональными вместе. И с меня, кстати, тоже будет сыпаться…       — Буду бегать за тобой с совочком, — подмигнул Чонгук. А потом перехватил ладони омеги и приблизил их к губам, становясь вдруг серьёзным. — С песком или без, с ребёнком или без, я буду любить тебя. Мне не трудно любить тебя, Хо. Ни раньше, ни сейчас, ни в будущем.       У Хосока защипало глаза. Не склонный к литью слёз омега спрятал лицо в подушку и разревелся. Так громко и сильно, как если бы внутри него что-то ломалось. Ломалось абсолютно всё. Этот альфа любит его по-настоящему, а Хосок… Хосок ведь тоже любит, так почему сейчас чувство не ощущается таким же ярким, как раньше?.. Но его слова — такие искренние и полные надежды, — они били по-живому.       Испуганный Черри забежал в комнату и принялся обнимать его на пару с отцом, «Папа, ты почему плачешь?», а Хосок ревел ещё горше, потому что малодушно не считал себя достойным этих объятий. И любви тоже.       Омега увядал.       Он почти ничего не ел, утром его невозможно было поднять с постели, его даже начало мутить от любимого кофе, да и от любимого — Чонгук временами замечал, что Хо словно бы становится нехорошо от его поцелуев, или даже от его запаха, что рождало в душе мрачность. Но Чонгук не показывал этого, слишком сильны были переживания о муже. Сил у Хосока хватало только на то, чтобы рисоваться перед друзьями — перед ними он не показывал того, как расклеился.       Когда Хосока вывернуло из-за запаха яичницы, Чонгук замер посреди кухни как громом поражённый — он заподозрил, что они были благословлены.       — Хо?.. — встал он в проёме ванной комнаты, голос у него стал совершенно шальной, а выражение лица — будто он выиграл целый мир. — Это ведь…       Обнимающий унитаз Хосок поднял на него тяжёлый взгляд и вдруг понял. Они — вскоре снова родители — смотрели друг на друга ошеломлённо.       — Блять, — выдохнул Чонгук и быстро сорвался с места, да так, что чуть не снёс стул. — Надо за тестом сбегать, я ща быстро.       — Не надо! Хосок даже засмеялся сквозь слёзы. Впервые за эти недели искренне. — Глупый, это ведь очевидно…       Чонгук резко остановился посреди кухни, повернулся к нему всем телом. Его исхудавший, ослабленный омега улыбался сквозь слёзы. Ещё пять минут назад он сидел и массировал виски из-за мигрени, а сейчас улыбается, приобнимая себя руками.       Ладонями Хосок пытался нащупать хоть небольшую выпуклость, увы, живот на фоне голодовок наоборот — лип к позвоночнику. И всё же, симптомы были на лицо, значит свершилось! Хосоку снова захотелось рыдать, ну что он, в самом деле? Ведёт себя как сумасшедший. В первую беременность он был более скуп на эмоции. Но первая беременность не имела такого же значения, как эта. Спасение отношений, спасение любви. Хосок обнял себя руками — во что бы ни стало, он сохранит ребёнка.       Чонгук опустился перед ним на колени и прижал к себе, а Хосок почувствовал, что после казавшихся бесконечными недель боли, пустоты и безуспешных попыток зачать это ощущалось как невозможное счастье.       — Эй-эй, — зашептал Гук, вытирая драгоценные щёки ладонями. — Ты чего плачешь? Тебе всё ещё плохо?       — Нет… — всхлипнул Хосок, мотая головой. — Нет, я не знаю…       — Всё хорошо, Хо, — крепко прижал его к себе Чонгук, пытаясь успокоить через объятие и передать всю свою любовь и поддержку, так необходимую омеге. — Всё хорошо, слышишь? Мы справились.       «Мы справились».       Эти слова ударили прямо в сердце. Хосок вцепился пальцами в его футболку и зажмурился. Господи, неужели получилось?       На приём они попали уже утром.       Чонгук нервничал сильнее Хосока. Он метался по квартире, искал ключи, потом нашёл их у себя в кармане и нервно хихикал, путал документы, десять раз спрашивал, не холодно ли Хосоку, не тошнит ли, не хочется ли ему бургер. Хосок на всё мотал подбородком, но Гук не отчаивался.       — Хочешь, я украду для тебя бургер?       — Чонгук, успокойся, — почти счастливо смеялся омега, пока альфа помогал ему надеть пальто. Счастье было зыбким, но таким настоящим, что он вцепился в него руками, ногами и зубами, не хотел отпускать во что бы то ни стало. — Погоди, пальто? Ты серьёзно? На улице жара.       — Ну, не знаю. У меня такое ощущение, что я вышел без панамки, и мне голову напекло, — по-детски оправдывался взрослый альфа, убирая пальто обратно в шкаф. — Я сейчас взорвусь. — Выглядел он действительно так, будто был готов разрыдаться, подраться и скупить весь ассортимент детского магазина одновременно. Ночью, пока омега спал, Чонгук заполнил корзину в онлайн магазине до отвала.       Уже сидя у врача, появилось стойкое ощущение, что напекло обоим. Они узнали, что ошибаются.       Это была ложная беременность.       Врач смотрел на омегу с сочувствием, но был безжалостен — беременности нет:       — Иногда организм может имитировать беременность, особенно на фоне сильного эмоционального напряжения. Но меня беспокоит ваше состояние. Очень. Я хочу, чтобы вы сегодня же сдали некоторые анализы, я выпишу направление, пройдите в регистратуру. А завтра натощак — общий анализ крови.       Хосок больше ничего не слышал, он сидел как громом поражённый, сомневаясь, что верно понял смысл слов. Чонгук выпытывал, что именно доктору не нравится. Чересчур бледная кожа, обескровленные губы, синяки под глазами, дрожащие руки — Чонгук понимал, что это из-за стресса, но из-за стресса такой паники не поднимают, а врач выглядел взволнованным.       — Я не могу ставить диагноз раньше, чем увижу результаты, — отрезал тот. — Частая усталость, мигрени, температура — это похоже на обычный стресс? А то, что у вашего мужа синяки остаются от легчайших касаний? — он скользнул взглядом к тонким запястьям, которые действительно синели пятнами. — Что-ж, — сложил врач руки на столе, сцепив пальцы в замок, — я буду только рад, если это стресс. Это мы быстро вылечим.       — Как… нет?.. — шёпотом спросил Хосок, кажется только сейчас осознав, что ему сказали. — Нет ребёнка? — всё ещё держал он ладони на животе.       — У нас он будет, — твёрдо сказал ему Чонгук, положив ладонь поверх его, дрожащей, как в попытке удержать.       Когда они вышли из кабинета, Чонгук обнимал его за плечи, что-то говорил, гладил волосы, целовал в висок, но Хосок не мог ответить нормально. Гук сам оформил все бумаги в регистратуре и отвёл мужа в лабораторию, оставил контактные данные. Он не показывал этого, но тоже огорчился. Однако состояние Хосока огорчало его сильнее и по-настоящему пугало. Он действительно списывал это на стресс, даже на то, что Хосок разлюбил его — дурак он, конечно, Хосок умеет любить как никто не умеет, — но после осмотра альфа понял, что это не самое страшное. Страшно будет получить результаты анализов, которые врач забракует. Но поддаваться панике рано, это роскошь, которую он себе позволить не может, особенно когда Хосок ушёл в себя. Омега даже не замечал, какой цвет светофора горит, из-за чего чуть не попал под машину, когда шагнул на красный. Чонгук успел его перехватить и прижал к себе как самое родное, что имел. С этого момента ему нужно быть внимательнее.       А Хосок даже не понял, что произошло. Он погрузился в свой мир, и чувство вины затопило его. «Беременности нет». После этих слов в лоне стало пусто. Так пусто, будто из него вынули что-то жизненно важное, поправочка — там и не было ничего, кроме пустых ожиданий, которым Хосок мысленно придал форму ребёнка и сам в это поверил. План по спасению семьи летел в тартарары.       Любовь летела туда же.

***

      Снимки УЗИ Тэхён припрятал в бумажник. Все. Даже размытые, даже те, где вообще ничего не понятно (но мельком глянувший на них Чонгук утверждал, что «это не лицо, а кукиш»), даже те, которые Чимин выклянчил у Юнги, чтобы повесить на холодильнике, — Тэхён просто забрал их. И если сначала он боялся прикоснуться к животу Юнги, то после того дня его словно прорвало. Он разговаривал с крохой, целовал живот, укладывал на него ладонь по ночам и замирал, когда Юнги клал свою ладонь поверх.       И чем больше тот рос, тем большей заботой Тэхён окружал Юнги. Он даже не позволял ему чистить мандарины, потому что:       — Сюда давай, поцарапаешься.       — Это мандарин, а не сюрикен.       — Ты так-то один у меня, — был невозмутим Тэхён, старательно сдирая кожуру и расставляя дольки перед Юнги в ряд — как перед ребёнком.       — Я вообще-то взрослый, — дулся на это Ю, запихивая сразу несколько долек в рот и не сдерживая мычания от заполняющей полость сладости, не понимая, почему раньше не любил цитрусы. — И вообще, я человека вынашиваю, а не по инвалидности дома сижу. Я могу и сам.       — Ты мой омежка, забыл?       Будто это всё объясняло. Впрочем, для Тэхёна было именно так, к Юнги он относился так, словно тот стал хрустальным. И Юнги, привыкшего всегда и во всём полагаться на себя, это уже давно не раздражало, ему нравилось. Нравилось, когда Тэхён среди ночи поправлял на нём одеяло. Нравилось, как он хмурился, если Юнги слишком долго чем-то занимался, забывая поесть. Нравилось, как его огромная ладонь привычно ложилась на округляющийся живот, едва они оказываются рядом. Нравилось, какой нежной стала их интимная близость.       Чимин в шутку называл это стокгольмским синдромом, но Юнги даже не обижался, он понимал, что смягчиться к Тэхёну у друга не получается. Чимин слишком ярко помнил всё, что произошло на Селестиале. Однако свою свадьбу Юнги планировал именно там, и Чимину придётся приехать, чтобы проработать свои страхи и не вскакивать в ночи от фантомного ощущения чужих рук, сдавливающих шею. Об этом Юнги узнал недавно — когда спал в его комнате. Он тогда жутко перепугался, Чимину нехотя пришлось рассказать в чём дело. Юнги обещал себе, что сделает так, чтобы Чимин излечился (и конечно, Тэхёну за этот проёб нужно будет навалять). Но сейчас все его мысли были заняты только ребёнком и их будущим, кроха рос стремительно и уже начал шевелиться.       Первый толчок Тэхён пережил хуже всех, по эмоциональности переплюнув даже Минджина, которому купили детский автомобиль. Юнги тогда спокойно ел лапшу, Тэхён сидел рядом, приложив ладонь к его животу, и внезапно дёрнулся так, будто его ударило током.       — Он чего это… Шевелится? — прошипел Тэхён шёпотом, он боялся спугнуть шевеление или сам был напуган — он не понимал.       — Конечно шевелится, — хмыкнул Юнги, запихивая в рот огромную порцию. Он вообще-то всю ночь пинался, но Юнги Тэхёну не говорил, чтобы тот не устраивал вокруг него танцы с бубном. А Тэхён наверняка бы устроил, так что если Юнги выгодно было промолчать, он молчал.       — Юнги, он там живой, прикол!       — Ну флава бофу.       — Блять! — эмоционировал счастливый папаша.       Юнги аж поперхнулся. Он быстро проглотил не жуя и предупредил:       — Тэхён, ты пугаешь ребёнка. И меня.       — Я сам обоссусь ща!       Но пугаться он быстро перестал, а общаться с сыном стал активнее, ведь тот начал отвечать. Иногда Тэхён словно бы вообще забывал, что разговаривает не только с Юнги.       — Доброе утро, кроха, — сонно пробормотал он, уткнувшись носом в живот.       — Ты сейчас со мной говорил или с ним? — ревниво прищурился Юнги, который проснулся раньше и лежал, любовался своим альфой, даже во сне похожим на божество. Ну, может на бога войны, но точно с Олимпа.       — С вами, — ответил его олимпиец, Юнги расплылся в улыбке, обнажающей дёсны, Тэхёну она казалась ярче лучей солнца, которое беззастенчиво подглядывало за его омегой.       — Хитрожопый.       — Ну дык. — И Юнги рассмеялся.       Но улыбок надолго не хватало, настроение его скакало и могло меняться по несколько раз за пять минут. А когда случалась истерика, то она могла быть абсолютно чудовищной, и вызвать её могла любая мелочь. Хотя потерять любимые мягкие носки — это же не мелочь? Ю был уверен, что это глобальная катастрофа и подозревал, что их украли.       — Я не могу без них спать! — возмущался он, стоя посреди спальни и сверкая животом, выглядывающим из-под задравшейся футболки. Он поддерживал себя руками за поясницу, выпячивая вперёд пузо, от чего оно казалось огромным. В масштабах самого Юнги много чего казалось огромным, но даже округлившийся, для Тэхёна он всё ещё оставался компактным. — Это мои лучшие носки!       — Хочешь, я метнусь ща, достану тебе вместо них золотые сандалии Тутанхамона? — Тэхён недавно наткнулся на передачу о хранящихся в Каирском Египетском музее реликвиях, он искренне считал, что найдёт их быстрее каких-то носков. Носки всё время теряются — факт.       — Которые носил труп? Фу, не спасибо! — в отвращении скривил лицо Юнги.       — Ну, вряд ли он в них гулять ходил, лежал просто.       — Тэхён!       — Ю, это просто носки, — подошёл к нему альфа, оттягивая его футболку вниз, чтобы любимые не застудились.       — Просто? Просто носки? — чуть ли не задыхался омега. — Тэхён, на них акулы! — Это действительно были носки с акулами из какой-то древней поездки в Диснейленд, они не представляли никакой ценности, кроме той, что являлись предметом, который мог успокоить капризного омегу. — А ты просто, — выделил Юнги тоном слово, — спишь теперь на коврике за дверью. — Тонкий палец указал на выход.       Тэхён молча вышел и перевернул всё, что мог, через десять минут, когда Тэхён отчаялся, в доме появился Бам, приведённый хозяином. Чонгук оказался отзывчивым.       — Бам, ищи, — сунули ему под нос шмотки Юнги.       Юнги слышал возню, но чувствовал себя неповоротливым и всё ещё был расстроен, что носки пропали и Тэхён его «бросил», и просто лежал в кровати звездой и ждал, жалея себя. Сам не заметил, как задремал, он проснулся от того, что на колени ему запрыгнул огромный доберман и принялся вытаскивать из-под него одеяло. Сонный Юнги не понимал, что происходит.       — Бам, фу, — донёсся до него голос Чонгука.       — Чонгук, убери своего пса, — рычал Тэхён. А потом он заметил, что в его пасти находятся те самые, уже порядком обслюнявленные носки, и обалдело спросил: — Ю, ты что, всё это время валялся на них? Принцесса на носках, блять.       — А? — моргнул Юнги.       — Ага, — мёртвым голосом повторил Тэхён. Он успел рассредоточить бойцов проверять комнаты, те беззастенчиво лезли автоматами под низкие диваны и вытаскивали всё, что находили. Кроме носков. Если солдат дома обнаружит Чимин, то Тэхёну точно не жить, он побежал скорее отзывать отряд.       Чонгук хохотал. Да так сильно, что на глазах выступили слёзы.       А как ещё ему себя вести, когда его омега лежит в больнице, а он ничем не может помочь? Только продолжать делать вид, что всё в порядке. Потому что Хосок сказал, что крошка Ю в его положении ничего не должен знать, он слишком чувствительный, и если перенервничает, Хосок себя не простит. «Это я себя не прощу, если с тобой что-то случится!» — горячился Чонгук. Но, конечно, он всё понимал и принимал.       Врач не зря поднял тревогу. Первые же анализы нарисовали на его немолодом лбу глубокую морщину: ему не понравился уровень гемоглобина, пониженные лейкоциты и тромбоциты, «Панцитопения», — сказал он таким тоном, будто даже далёкому от медицины Чонгуку это должно было всё объяснить. Объяснил ему гугл, напугал тоже он. Причины варьировались от нарушений работы костного мозга до страшных инфекций.       Взявший себя в руки уже на следующий день после оглашения новости Хосок к подозрениям врача отнёсся более скептично:       — Обычная анемия, она у меня с детства, а они, кажется, хотят высосать всю мою кровь, — жаловался он мужу после того, как лаборант заполнил пять пробирок. Он старался не показывать своему альфе, что внутри скребётся страх. Страх неизвестности. Но Чонгук не был слеп, он заметил.       Он понимал, что именно поход в гинекологию взбодрил Хосока. Шок был таким сильным, что развившаяся за последние недели апатия была уложена на лопатки. Ложная беременность щёлкнула Хо по носу знатно. Хотя не сразу. Когда они легли в постель, бледный Хосок укатился на свою сторону кровати, он о чём-то усиленно думал, но Чонгук не лез. Оба уснули, и когда посреди ночи Хо нашёл руками тело мужа и прижался к нему, храпящему в потолок, храп оборвался. Но Гук не стал открывать глаз, омега спрятал нос куда-то ему в подмышку, Чонгук на автомате прижал его к себе. В этот момент к обоим вернулась обречённая на провал уверенность, что всё будет хорошо.       Хорошо не было, но уставшие от затяжной депрессии супруги были готовы ко всему.       Апластическая анемия — патология редкая и не в тяжёлой форме лечится довольно просто. У Хосока был диагностирован тяжёлый случай. Ему могла помочь только трансплантация костного мозга. Иначе исход будет летальным.       Чонгук не мог думать ни о чём кроме того, чтобы найти донора. Они подали заявку на поиск, процесс пошёл, но альфа предполагал, что придётся обратиться к Намджуну для того, чтобы сделать личный заказ. Нервный Хосок, догадываясь о мыслях своего альфы, просил повременить. Чонгук не понимал почему и бесился, но согласился, однако сразу сказал, что нервы у него не железные, если анализы ухудшатся, он спрашивать его разрешения не станет.       Хосок ужасно раздражал его своим упрямством. Для конспирации омега даже попросил привезти ему врачей в больницу на Чеджу — настолько он не хотел давать друзьям поводов для переживаний о себе.       — Будет ведь странно, если мы всей семьёй ни с того, ни с сего переедем на материк? — приводил он доводы, лёжа на кушетке. Как первые шаги, ему назначили иммуносупрессивную терапию и переливание крови.       — А то, что ты дома перестал появляться, практически поселившись в клинике, не странно?       — Я «в командировке». — Это звучало резонно.       — Как скажешь. — Чонгук соглашался, но не внутри. — Юнги, наверное, решит, что ты меня кинул и уехал развлекаться, — нахмурился он.       Хосок залился смехом. Его улыбка в этот момент была яркой, почти ослепительной, Чонгуку хотелось зажмуриться, зажмуриться и забыть о том, что навалилось на них. Но он не мог. В страхе потерять Хосока он был слишком слаб.       Но броня сидела на нём как влитая. Поэтому никто из друзей даже не догадался, что на душе у него полный пиздец. И поэтому, когда нашлись эти треклятые носки, Чонгук ржал чуть ли не истерически., Юнги так впечатлился, что обещал вызвать ему дурку.       Из-за шума проснулся Минджин и разрыдался, но виноватым Чимин, конечно же, посчитал Тэхёна, который, чертыхаясь, попался ему в коридоре на обратном пути. Чонгук к этому моменту уже сбежал. Когда Тэхён добрался до комнаты, рыдал уже Юнги, потому что «он заслюнявил мои носки-и», и Тэхён тут же подорвался в магазин, скупив все носки с рыбной тематикой, которые там были: с акулами, карпами, осьминогами, кораблями и рыбаками, и даже с особенно уродливо растягивающимися при носке морскими коньками — «на случай психологической травмы». Травму он подразумевал свою.       Но беременность омеги приносила ему не только травмы, хотя превратила их отношения во что-то странное: очень домашнее, нелепое и смешное, нежное — до одури.       Юнги всё чаще засыпал прямо на Тэхёне: ложился на него сверху, укладываясь поперёк, чтобы уместить на нём и себя, и живот, а носом утыкался в шею, и путешествовал пальцами по карте шрамов, искусно спрятанных под чернотой чернил, ощупывал их задумчиво и бережно, по степени сглаженности гадая о сроке давности каждого. За окном шумело море, ветер шевелил деревья в мандариновом саду Чимина, где-то в отдалении кричали чайки, воинственно сражаясь с морем, а Юнги тихо сопел у него на груди, явно путая альфу с матрасом.       — Этот старый, — прохрипел он сонно, натыкаясь на очень гладкий, давным-давно заживший рубец.       — Угу.       — Лет десять?       — Двенадцать.       — А этот? — палец лёг на другой, более короткий.       — Да хер его знает, может с велика ёбнулся.       — Врёшь.       Вместо ответа Тэхён уткнулся губами ему в висок. Конечно, Тэхён врал. Потому что некоторые истории Юнги лучше было не знать. Хотя знал он довольно много, и всё равно не бросил своего безумца-альфу. Думая об этом, Тэхёну становилось очень тепло внутри.       Даже не получив ответа, Юнги на него не злился. Он догадывался, что ему может не понравиться услышанное. Он засыпал, убаюкиваемый мерным стуком сердца в груди своего альфы.       Тэхён лежал неподвижно часами, потому что ему якобы было удобно. Он верил в это искренне, ведь на нём, без малого, лежал весь его мир — почти шестьдесят килограммов ворчания по поводу брокколи, слёз из-за потерянных носков и ослепительных улыбок просто так, потому что — эмоциональные качели. И Тэхён готов был убить любого, кто рискнул бы его у него отобрать.       — Ты так скоро позвоночник потеряешь, — предупреждал его Джин, который иногда, когда становилось слишком тихо, заглядывал к ним в комнату. Его отправлял Чимин «пойди глянь, может Ю его раздавил или задушил», как бы ни ненавидел Тэхёна, он понимал, что этот альфа нужен его другу живым и здоровым.       — Зато мой омега счастлив, — бубнил на это Тэхён, прижимая к себе своё счастье.       Джин называл его психом и уходил, чтобы не мешать, но иногда задерживался и смотрел чуть дольше положенного: на то, как Тэхён лежит смирно и боится лишний раз вдохнуть, на его руку, лежащую поверх живота Юнги, на умиротворённое лицо дрыхнувшего без задних ног омеги, сон которого был так крепок, что его и с пушками не разбудить, но каждое утро он жаловался, что выспаться ему помешали, потому что «кто-то храпел, а вы вообще всю ночь за стенкой елозили, постыдились бы». С последним заявлением сложно было поспорить, сексуальная жизнь Джина и Чимина цвела.       Сокджин усмехнулся и притворил дверь, спеша вернуться в нагретую постель к своему счастью. В спальню Джин обычно прокрадывался очень тихо: он осторожно отворял дверь и неизменно находил там своего омегу, чаще всего — спящего, иногда — сонного, но из последних сил читающего что-то в телефоне или просматривающего танцевальные рилсы.       Сейчас Чимин дремал. Его хрупкое тело утопало в подушках, смятое одеяло лежало рядом, на него Чимин закинул ногу даже во сне грациозно — балерина. Его балерина. Столько времени прошло, а Джин до сих пор чувствовал, что сердце ноет от того, как прекрасен человек перед ним. Он присел на край кровати, провёл ладонью по мягким волосам. Чимин сонно нахмурился, что-то недовольно пробормотал и, в противовес собственному бурчанию, не открывая глаз, потянулся ближе к альфе, перекладывая голову ему на бедро (Зря что ли они у Сокджина такие широкие? Всё для Чимина).       — Ты снова спишь, — констатировал Джин. Чимин в последнее время действительно стал больше спать, видимо, борьба с Тэхёном доконала его окончательно, и организм сдался.       — У меня в доме два психа, — сонно отозвался Чимин. — Один беременный, второй тоже беременный, но ментально. Мне нужно постоянно стоять на станции для зарядки, иначе уйду в ноль.       — Логично, — тихо рассмеялся Джин, путаясь пальцами в волосах.       — Я вообще святой человек, сплю ради них, чтобы не срываться. Берегу.       — Я знаю и не спорю. — Джин знал, что Чимин говорит это в шутку, но сам он не шутил. Чимин — его ангел, его бог, его религия, его всё.       — Лучше спорь, — приоткрыв один глаз, потребовал Чимин.       — У меня есть предложение получше.       Джин не стал медлить, он навис над омегой и приступил к делу, заставляя любимого распадаться на шёлке простыней под поцелуями и умелыми касаниями. Это удавалось у него лучше всего — Чимин забывал обо всём на свете, он извивался и стонал, он получал и отдавал, из-за бесконечных дневных переживаний становясь будто более жадным к акту любви, и если ради этого Джину нужно было подселить к себе парочку сумасшедших, то именно в такие ночи он не жалел ни о чём. Он делал своего омегу счастливым, важнее этого не было и нет ничего.