Дыши со мной..

Тишина в квартире стояла почти осязаемая – тяжёлая, пахнущая остывшим чаем и застоявшимся сигаретным дымом. Время давно перевалило за четыре утра. Саша сидел на подоконнике, подтянув колени к груди и завернувшись в безразмерное худи. Он не двигался уже около часа, лишь вздрагивал, когда за окном шумела очередная проезжающая машина. Экран телефона, лежащего рядом, оставался тёмным. Ни одного пропущенного, ни одного дурацкого сообщения в духе «скоро буду» или «затусил, не теряй». Только глухая пустота, которая с каждым часом всё сильнее сжимала горло. Последние недели превратились в один затянувшийся кошмар, из которого не было выхода. Время потеряло прежний ритм: дни слились в бесконечную череду ожиданий, тревожных звонков и пустых обещаний. Глеб пропадал, растворяясь в мутных питерских ночах, пил так отчаянно и бездумно, словно пытался не просто забыться, а физически выжечь себя изнутри, стереть свою личность вместе с памятью. А Саша… Саша снова и снова пытался стать для него якорем. Он упрямо тянул свои руки, пытаясь удержать Глеба на плаву, но каждый раз разбивался о глухую стену его холодного, отчуждённого равнодушия. В ту ночь ожидание было особенно невыносимым. Саша сидел в полумраке кухни, слушая, как где-то за стеной нервно тикают часы, отсчитывая минуты, которые Викторов снова проводил вдали от дома. Резкий скрежет ключа в замочной скважине ударил по ушам. Саша вздрогнул, и его сердце, до этого бившееся в каком-то оцепенении, мгновенно взвинтило темп. Дверь открылась не с первого раза, дёрнулась, ударила по металлическому порогу и, наконец, впустила Глеба в прихожую. Вместе с ним в уютную, пусть и пропитанную тоской квартиру ворвался сырой осенний ветер, запах дешёвого спиртного и чего-то ещё – приторно-сладковатого, химического, от чего у Саши внутри всё похолодело. Викторов стоял в узком пространстве прихожей, прислонившись спиной к дверце шкафа, и шумно, прерывисто дышал. Свет из коридора падал на лицо, выхватывая из темноты запавшие щёки и мёртвенную бледность кожи. Он выглядел так, будто прошёл через ад, и этот ад принёс с собой прямо сюда, к порогу их дома. Саша стоял в дверях кухни, чувствуя, как немеют пальцы, от того, как сильно он сжал руки. – Глеб… – негромко позвал он, осторожно приближаясь. Голос предательски дрогнул. Тот медленно вскинул голову, безуспешно фокусируя взгляд: зрачки расширились до размеров чёрных пятен, затопив собой всю радужку. Глеба ощутимо штормило. – Чего не спишь? – хрипло спросил он. Голос звучал безжизненно и устало. Он попытался разуться, но пальцы путались в шнурках. – Иди ложись. Не надо вот этого лица только, ладно? – Что ты опять принял?.. – Саша почувствовал, как неконтролируемый комок подступает к горлу. – Мы же договаривались. Ты обещал, что только алкоголь… Тебе мало было прошлого раза, когда я скорую вызывал? – Саш, отвали, а? – Глеб раздражённо отпихнул ногой кроссовок и попытался пройти мимо него в комнату. – Я просто устал. Дай мне лечь. Можешь вечером быть менее душным? – Душным? – Саша горько усмехнулся. – Я душный, потому что я единственный, кому не плевать, сдохнешь ты или нет! Посмотри на себя! Тебя же колотит всего, ты даже стоять нормально не можешь. Зачем ты опять в это ввязался?! Глеб тяжело вздохнул, в глазах на мгновение вспыхнуло не просто раздражение – в них отразилось чистое, неразбавленное презрение к самому факту того, что его кто-то пытается «исправить». – Ты серьёзно сейчас? – пробормотал он, наклоняясь ближе. Голос стал тише, но приобрёл пугающую, вкрадчивую жёсткость. – Ты правда думаешь, что твои нотации мне сейчас помогут? Я пришёл домой, хочу покоя, а получаю очередную порцию твоего праведного дерьма. – Это не «праведность», Глеб... Господи, да посмотри же ты на меня! – голос Саши надломился, переходя на отчаянный шёпот, а пальцы, вцепившиеся в куртку, задрожали ещё сильнее. – Ты называешь это нотациями, а я просто до смерти за тебя боюсь. Места себе не нахожу часами, когда ты трубку не берёшь. И мне плевать, «правильно» это или нет, мне просто нужно, чтобы ты был в порядке! Неужели ты не понимаешь? Глеб на секунду замер, но в его затуманенных зрачках не отразилось сочувствия – только новая вспышка раздражения от того, что его заставляют чувствовать вину. – Боишься за меня?.. Или тебе просто пиздец нравится роль великомученика, Саш? Нравится вытаскивать меня из очередного дерьма, чтобы потом стоять надо мной со своим этим святым, несчастным лицом? Тебе выгодно, чтобы я ломался, понимаешь? Ведь только когда я на дне, ты чувствуешь себя нужным. – Как ты можешь такое говорить?.. – Ясюкевич отшатнулся, но руки не разжал. – Я люблю тебя! Я для тебя всё… – Любишь? – Глеб резко перебил его, и его глаза полыхнули чёрным огнем. – Ты любишь не меня. Ты любишь ту картинку в голове, которую сам же и придумал. А настоящий я – вот он. Грязный и неблагодарный. Но тебе же этого мало, правда? Тебе нужно, чтобы я соответствовал твоим ебаным стандартам! Саша дёрнулся, пытаясь встряхнуть его, заставить очнуться: – Ты вообще слышишь, что говоришь? Я бы низа что так к тебе не относился. Приди в себя, блять, пожалуйста! – Я сказал – пусти! – Глеб попытался вырваться, но Саша держал крепко, отчаянно цепляясь за него. Эта навязчивая, удушающая забота, которая в обычные дни грела, сейчас – сквозь призму химического психоза и дикой ненависти к самому себе – показалась полноценным капканом. Вспышка раздражения ослепила мгновенно. Он резко, с силой дёрнулся в сторону, увлекая Сашу следом. Тот покачнулся, зацепив стопку обуви, и с грохотом повалился на пол прихожей. В ушах зазвенело. Не соображая, что делает, ведомый лишь животным наркотическим импульсом прекратить этот контроль, он резко шагнул вперёд и замахнулся, сжав кулак. Секунда. Рука замерла в считанных сантиметрах от лица Саши. Воздух в коридоре словно превратился в стекло, рассыпанное, тяжёлое, режущее при каждом вдохе. Саша зажмурился, втянув голову и инстинктивно выставив перед собой дрожащие ладони. Он весь сжался, превратившись в беззащитный комок. Глеб смотрел на свой кулак. Грудная клетка ходила ходуном, а в расширенных зрачках медленно проступал леденящий ужас от осознания того, что он только что чуть не сделал. Он медленно опустил руку, пальцы мелко подрагивали. Стыд за собственное бессилие и подступившего к горлу монстра задушил. Чтобы скрыть этот страх перед самим собой, чтобы защититься от светлой, незаслуженной любви Саши, он ударил. Но не кулаком, а словами – ядовито, целясь в самое больное, прямо в лицо сжимающемуся на полу парню: – Думаешь, твоя эта «любовь» меня спасёт? Бегаешь за мной как собачонка, терпишь, прощаешь. Да ты жалок, Саш. В тебе хотя бы капля самоуважения-то осталась? Каждое слово било наотмашь, разрывая внутренности без ножа. Саша замер, медленно открывая глаза. В них дрожали слёзы, но теперь там сквозил такой непередаваемый шок, будто его действительно ударили. Внутри словно что-то с треском лопнуло. Тонкая, изношенная нить, на которой все эти недели держалось его терпение, вера в лучшее и остатки сил, оборвалась, с силой хлестнув по живому. Не выдержав этого давления, Саша спрятал лицо в ладонях. Сквозь дрожащие пальцы прорвался первый, захлёбывающийся всхлип. Он не смог. Снова, блять, не смог. Все эти недели безмолвных молитв, бессонных ночей, удушающих разговоров и отчаянных попыток склеить то, что уже давно превратилось в труху – всё это рухнуло в один миг. Тело затрясло в сильной, неконтролируемой истерике, переходящей в судорожный озноб. Горло мгновенно стиснуло спазмом, перекрывая доступ к кислороду. Глеб смотрел на него сверху вниз. На секунду сквозь мутную пелену промелькнула невыносимая тоска, смешанная с желанием упасть рядом и выть. Но стимуляторы быстро заглушили этот проблеск совести, оставив лишь защитную холодную броню. Взгляд снова стал пустым и остекленевшим. Пошатываясь и едва удерживая равновесие, он развернулся и медленно побрёл в спальню. Через секунду в глубине квартиры негромко, но до пугающего отчётливо хлопнула дверь. Саша остался один. Пальцы судорожно, до боли впивались в собственные волосы, словно это физическое страдание могло отвлечь от того, что прямо сейчас с корнем вырывало грудную клетку. Он утыкался лбом в согнутые колени, пытаясь сжаться, уменьшиться, исчезнуть, лишь бы не чувствовать. И плакал – тихо, надрывно, захлёбываясь сбитым дыханием. Постепенно буря внутри начала утихать. Организм, измученный многочасовым стрессом, сдался. Истерика сменилась тяжёлым оцепенением. Слёзы высохли, оставив на бледных щеках стягивающие кожу дорожки, а тело затекло и продрогло от ледяного сквозняка, тянувшего из-под входной двери. Кое-как, цепляясь за стены ослабевшими пальцами, Саша поднялся. Возвращаться в спальню к Глебу казалось немыслимым. Вместо этого он наощупь пробрался на кухню и вновь забрался на подоконник, пытаясь согреться. Всю оставшуюся ночь он просидел там, обняв колени и невидящим взглядом уставившись в тёмное стекло. В тишине квартиры слышался лишь тихий гул холодильника и сбитый стук его собственного израненного сердца. В голове не осталось мыслей – только звенящая пустота и чёткое, выстраданное за эти часы понимание: так больше продолжаться не может.