Дыши со мной..

***

Утро медленно просочилось сквозь шторы ослепительным светом, обнажая каждую пылинку в воздухе, каждое пятно на столе и ту невыносимую пропасть, что развезлась посреди комнаты. Глеб проснулся от собственного сухого кашля. Вчерашнее состояние оставило после себя лишь дикую ломоту в мышцах, металлический привкус во рту и тошнотворный стыд. Этот стыд стоял в горле горьким комом, мешая дышать. Он помнил произошедшее отрывками: вспышки собственного крика, чёрные зрачки в зеркале и Сашу... в том состоянии, из-за которого сам не раз разбивал лица другим людям. С трудом сев на кровати, обхватил пульсирующую голову руками. Внутри не осталось ни ярости, ни оправданий – только глухая, бесконечная апатия. Она придавила его к матрасу бетонной плитой, лишая сил даже на вдох. В этот момент, на самом дне своего падения, он чувствовал только одно отчаянное желание: доползти до Саши, зарыться лицом в его колени и скулить, вымаливая прощение. Пошатываясь и цепляясь за стены, он всё же дошёл до кухни. Саша был там. В холодном утреннем свете его лицо казалось осунувшимся и неестественно бледным, а веки – раскрасневшимися и припухшими. Он стоял у подоконника, механично, но чуть заторможенно запихивая какие-то мелкие вещи в рюкзак. Заметив Викторова, он замер. Глеб сделал осторожный шаг вперёд, виновато ожидая разрешения хотя бы на разговор, но Саша мгновенно отпрянул, вжимаясь лопатками в стену. В его взгляде, обычно полном безграничного тепла, просочилось то, что ударило сильнее любой ссоры. Опаска. Неподдельный, панический страх. – Саш… – хрипло, едва слышно позвал Глеб. Голос был сорван. Ясюкевич ничего не ответил, лишь отвернулся обратно к подоконнику, продолжая собирать вещи. Со стороны было отчётливо заметно, как в уголках глаз снова блеснула влага. В тишине кухни, нарушаемой только судорожным дыханием и шорохом ткани, Глеб физически ощутил, как нити, связывающие их, рвутся одна за другой. Он медленно протянул руки, надеясь привычно ухватить парня в объятия, или хотя бы просто обвить его запястья, умоляюще зацеловывая кожу. Саша дёрнул молнию рюкзака слишком сильно. Бегунок заел, намертво врезавшись в изношенную подкладку. Он бессильно уткнулся лбом в сложенные на подоконнике руки, чувствуя, как те снова мелко затряслись. – Не надо, – тихо, ломающимся голосом попросил он, не поднимая головы. – Пожалуйста, просто… стой там. Глеб почувствовал, как внутри что-то с тихим звоном оборвалось. Чтобы доказать свою безобидность, он медленно опустился прямо на холодный, затоптанный линолеум кухни. – Хорошо, я не трогаю, – прошептал Глеб. Горло саднило, словно он всю ночь глотал битое стекло. – Саш… пожалуйста. Саша медленно выпрямился. На щеке остался красный отпечаток от ткани рукава. Он посмотрел на Викторова сверху вниз, и в этих покрасневших глазах Глеб прочитал свой приговор. Там не было злости или желания уколоть в ответ. Только немыслимая усталость и разочарование. – Я поживу у друга. Глеб сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, почти пробивая кожу. Он хотел сказать: «Не уходи», «Я сдохну без тебя», но что-то, словно густой серый туман, сковывало лёгкие. Он понимал, что не имеет права просить Сашу остаться после того, во что превратил их жизнь. Щелчок дверного замка прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Глеб остался сидеть на полу. Свет из окна продолжал безжалостно заливать кухню, подсвечивая брошенную на столе кружку с недопитым чаем и мелкие крошки. Ему казалось, что вместе с Сашей из этих стен ушёл весь воздух, отняв последнюю возможность нормально дышать.

***

Время внутри четырёх стен перемешалось между собой, превратившись в тянущуюся и гнетущую субстанцию. Глеб не знал, какой сегодня день недели и который час – ориентироваться в пространстве мешали плотно задёрнутые шторы, через которые едва пробивался свет. Квартира, когда-то казавшаяся их общим убежищем, теперь напоминала склеп, где каждый угол хранил в себе осколок памяти, острый и безжалостный. Он не выходил на улицу уже около двух недель. Сначала ещё пытался что-то записывать, но гитара теперь вызывала лишь тошноту, а микрофон казался бесполезным мёртвым металлом. Музыка, которая раньше была его спасением, замолчала вместе с хлопком входной двери. Большую часть времени он проводил в горизонтальном положении. Сон не приносил облегчения, он был тяжёлым и рваным, наполненным короткими вспышками бредовых видений. Просыпаясь, он первым делом тянулся к очередному напитку, оставленному на полу у кровати. Обжигающая жидкость была единственным способом заглушить нарастающий гул в ушах и заставить дрожащие руки хоть немного успокоиться. Одиночество сковало тело так сильно, что даже поход до кухни казался слишком выматывающим и долгим. Мышцы ныли от бездействия, а лицо в зеркале, которое он случайно увидел однажды ночью, пугало сильнее обычного: ввалившиеся щёки, тёмные круги под глазами и застывший, остекленевший взгляд. Но была в этой пустоте одна вещь, которая держала его в сознании больше, чем крепкий алкоголь. Чёрная оверсайз-зипка. Саша оставил её в спешке, забыв на спинке стула в спальне. Глеб нашёл её на третий день своего добровольного заточения. Сначала он просто долго смотрел, боясь прикоснуться, словно ткань могла рассыпаться в пепел от его же рук. А потом сорвался. Теперь он не расставался с ней ни на минуту. Он не надевал её – это казалось кощунством. Просто обнимал, сворачиваясь калачиком, утыкался лицом в мягкий хлопок и вдыхал. Запах уходил. С каждым днём ягодные нотки парфюма, смешанные с чем-то неуловимо-нежным, «сашиным», становились всё слабее, перекрываясь запахом табака и безнадёги. Глеб до боли в лёгких затягивал в себя этот исчезающий аромат, зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. В такие моменты ему казалось, что если он приложит чуть больше усилий, то сможет почувствовать тепло чужого тела, услышать мягкий смех или ощутить, как прохладные пальцы зарываются в его волосы. – Прости… – шептал он в пустоту комнаты, сжимая трикотаж так сильно, что белели костяшки. – Прости, родной. Прости. Желание просто прекратить это всё возникало по нескольку раз за вечер. Оно сидело на плече чёрным вороном, нашёптывая, что выход совсем рядом – достаточно сделать один шаг с балкона или переборщить с дозировкой. Мир за окном продолжал жить: люди куда-то спешили, Саша где-то просыпался, пил кофе, возможно, улыбался кому-то другому… И эта мысль была невыносимой. Но каждый раз, когда он подходил к краю, перед глазами всплывало лицо младшего. То самое, испуганное, заполненное слезами, но такое родное. Вот так просто сдаться было равносильно окончательному предательству. Тишина в пустой квартире стала для него физически болезненной. Она не просто давила – она звенела в ушах, высмеивая каждое движение. В один из таких вечеров, когда алкоголь уже не приносил привычного оцепенения, а лишь обострял нервы, Глеб, дрожащими пальцами, зашёл в скрытый архив телефона. Там хранилось то, что он боялся трогать всё это время. Десятки коротких видео, случайных записей, демок, которые никогда не слышали другие люди. Он нажал на одно из самых старых записей. На видео был Саша. Мягкий кухонный свет падал на его взъерошенные волосы, а в руках была старая акустика. Инструментал был простым, почти примитивным – просто перебор струн, без обработки, без битов, без вылизанного студийного звука. Саша пел. Его голос на записи звучал чисто, чуть хрипловато и невероятно близко. В какой-то момент он сбился на аккорде, забавно сморщил нос и поднял взгляд на камеру – прямо на Глеба, который его снимал. В этом взгляде было столько неразбавленной, кристальной нежности, столько слепой, преданной любви, что Глеб почувствовал, как его лёгкие скручивает резким спазмом. Он ставил запись на повтор. Снова. И снова. И снова.. Прошёл час, потом второй. Он сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и не мог оторваться от экрана, где Саша вечно смеялся и пел только для него одного. Каждое «люблю», зашифрованное в строчках этих песен, вонзалось в сердце раскалёнными иглами. Постепенно тишина комнаты начала заполняться его собственными звуками – тихим, захлёбывающимся хрипом, который перерос в глухую истерику. Он не кричал – на это не было сил. Просто содрогался всем телом, а изо рта вырывались скулящие вдохи. Окончательно потеряв связь с реальностью, Глеб судорожно прижал телефон к груди. Уткнулся лицом в колени и слушал, как голос из прошлого продолжает петь ему о любви, которой он больше не был достоин.