Дыши со мной..

***

Это был такой же колючий зимний вечер. На улице бушевала злая январская метель, швыряя в лицо горсти ледяной крошки и все вокруг спешили поскорее оказаться дома. Глеб стоял у подъезда, переминался с ноги на ногу и отчаянно дул на покрасневшие пальцы, прежде чем в третий раз набрать на обледеневшей панели номер нужной квартиры. Динамик наконец хрипло ожил, отозвавшись тихим шипением. – Да? – раздался сонный голос. – Это я. – Кто? Я доставку не заказывал. – Саш, пусти, бога ради. Я сейчас в сосульку превращусь, – взмолился Глеб, стуча зубами. В трубке послышался тихий смешок. – Хм, не знаю никаких бродячих сосулек. Назовите цель визита, молодой человек. – Я привёз тебе трофейного пингвина из мурманского порта! И отмороженный нос. Открывай, серьёзно, у меня пальцы к металлу прилипли. – Пингвина? – в голосе на том конце провода послышалось явное любопытство. – И как его зовут? Он вежливый? Квартиру мне не разнесёт? – Саша, блять! – Глеб рассмеялся, хотя челюсть уже едва двигалась от холода. Домофон задорно пискнул, и Викторов навалился плечом на тяжёлую дверь, вырываясь из объятий вьюги в спасительный подъездный уют. Когда он поднялся на нужный этаж, дверь квартиры уже была приоткрыта. Из узкой щели лился тёплый жёлтый свет, согревая даже своим свечением. Хозяин ждал его в прихожей – взъерошенный, домашний, в поношенном, явно растянутом сером свитере, рукава которого почти полностью скрывали ладони. – Ну и видок у тебя, – покачал головой Ясюкевич, закрывая дверь и сразу же забирая тяжёлую, припорошенную снегом куртку. – Ты пешком из своего Мурманска шёл, что ли? – Последняя электричка решила, что расписание – это просто набор рандомных цифр. Так что будем считать, что да, – Глеб стянул ботинки и прошёл вслед за ним на тесную, но невероятно уютную кухню. Здесь горела только небольшая лампа под абажуром, создавая мягкие полутени на стенах. Он привычно устроился на табуретке, краем глаза уже подмечая небольшую вазочку со сладостями. Саша точно знал, как встречать этого гостя. – Сначала отогрейся, – парень подтолкнул кружку с горячим чаем. – А потом хвастайся своим пингвином. – Пингвина пришлось оставить на таможне, – ухмыльнулся музыкант, чувствуя, как тепло приятно разливается по телу, возвращая способность нормально соображать. Он полез в свою сумку и достал оттуда небольшой, бережно завёрнутый в плотную крафтовую бумагу свёрток. – Но я нашёл кое-что получше. Держи. Это из Архангельска. Глаза собеседника заинтересованно блеснули. Он аккуратно принял свёрток, уселся на стул напротив и принялся неторопливо разрывать бумагу. Внутри оказался тяжёлый винтажный компас из потемневшей от времени латуни, на крышке которого красовалась искусная гравировка в виде розы ветров. – Бля, Глеб… – тихо выдохнул парень, бережно проводя подушечкой пальца по холодному металлу. – Настоящий? – Настоящий, – улыбнулся тот, наблюдая за его реакцией с затаённой гордостью. – Нашёл в одной полузатопленной лавке у порта. Я подумал… тебе понравится. – Спасибо, – младший поднял взгляд, и в полумраке его глаза показались Глебу невероятно глубокими, светящимися какой-то особенной, робкой благодарностью. – Он очень красивый. – Всё для вас. – Викторов расплылся в довольной улыбке. Саша с нескрываемым интересом разглядывал изящные прорези на старинном предмете ещё около минуты, прежде чем снова переключить внимание на собеседника. – Ну, рассказывай, как тур? Глеб хмыкнул, устраиваясь поудобнее. – О, это было безумие. Нас в первый день заселили в гостиницу, где отопление, походу, отключили ещё при распаде Союза. Мы спали в куртках, и надеялись, что старый обогреватель нахуй не подорвётся вместе с номером... Постепенно разговор перетёк на более спокойные темы. А вместо чая стаканы заполнялись сохранённым с нового года виски. Алкоголь приятно расслабил мышцы, смывая напряжение последних недель. Саша рассказывал какую-то историю с последнего концерта, после которого они долго не виделись. Глеб перестал отвечать. Он тихо опустил свой стакан, опёрся подбородком на согнутую в локте руку и просто смотрел. В полумраке кухни лицо Ясюкевича казалось удивительно нежным. Движения его губ, то, как он смешно щурился, как жестикулировал пальцами – всё это завораживало. Во взгляде, устремлённом на парня, сквозило такое количество нерастраченной, долго сдерживаемой нежности, что её, казалось, можно было потрогать руками. Почувствовав слишком пристальный взгляд, Саша начал медленно затихать. Мягкая улыбка всё ещё блуждала на его губах, но он замолчал, так и не закончив фразу. Он замер, глядя на Викторова в ответ. В глазах отразился немой вопрос, смешанный с внезапным, трепетным интересом. Но Глеба это ни капли не смутило. Он продолжал смотреть – открыто, прямо, впитывая каждую чёрточку лица напротив. – Ты чёт поплыл уже. Может, чаю? Голос прозвучал совсем близко, разбивая затянувшуюся паузу. Младший мягко подался вперёд, сокращая расстояние между ними до какого-то критического минимума. Теперь его лицо находилось всего в паре сантиметров, и Глеб физически ощутил исходящее от него тепло, смешанное с едва уловимым ароматом домашнего уюта. Тонкие пальцы уверенно нырнули в отросшие кудряшки на затылке старшего, ласково взъерошив их. Ясюкевич заглянул ему прямо в глаза – пытливо, с лёгким прищуром и той обезоруживающей заботой, от которой всегда перехватывало дыхание. Секунда. Две. Время словно замедлило свой ход. Глеб не успел подумать. Он просто подался навстречу и вжал свои губы в чужие. Этот поцелуй был осторожным – в нём слишком явно сквозила накопленная привязанность, привкус крепкого алкоголя и горькое, почти болезненное откровение. Ясюкевич опешил. На мгновение он замер, а затем судорожно отстранился. В его глазах, ещё секунду назад тёплых и сонных, теперь читалось абсолютное непонимание. – Ты что делаешь? – шёпотом спросил он. Приветливая улыбка мгновенно пропала, уступая место растерянности. Глеб замер, не шевелясь. В голове вдруг протрезвело. Осознание содеянного ударило под дых, а реакция Саши добила окончательно. Тот медленно отсел обратно на стул, словно пытаясь восстановить безопасную дистанцию. И заметно завис в собственных мыслях, уставившись в одну точку на столе, хотя его растерянный взгляд всё равно время от времени испуганно перетекал на Викторова. Глеба затрясло изнутри. Нервное напряжение стянуло мышцы спины. Зачем он это сделал? Да он сам не знает. Но больше всего его пугало это внезапное, ледяное молчание, повисшее на кухне. – Извини. Реально поплыл немного… – хрипло выдавил он, поднимаясь из-за стола. Движения казались чужими и угловатыми. Он быстро вытащил из рюкзака помятую пачку сигарет и направился к выходу кухни. – Пойду проветрюсь. Сделаешь чай пока? Саша молча, едва заметно кивнул, не поднимая головы. На балконе было не так морозно, как на бушующей за окном улице – видимо, сказывалось проведённое отопление. Но вены всё равно нервно сжимались, словно сквозь них гнали ледяную воду. Глеб зажал сигарету между пальцами, безостановочно прокручивая её, но зажигалку доставать не спешил. Внутри всё мелко дрожало. Мысль о том, что Саша за последнее время стал для него безумно дорог, снова застряла где-то на подкорке. Настолько, что он перестал узнавать самого себя. Раньше его типичные выходные состояли из серого тумана, очередного алкоголя в сомнительных компаниях, драк в клубах и затяжных, удушливых запоев, из которых он выползал разбитым и опустошённым. Это было медленное, осознанное самоуничтожение. Но с появлением Саши в этой беспросветной мгле наконец зажёгся крошечный маяк. Музыкант сам не заметил, как его привычные маршруты перестроились. В любую свободную минуту, едва выкроив час между репетициями и записями, он уже стоял на пороге этой квартиры. И обязательно с каким-нибудь глупым сюрпризом: то с редкой пластинкой, то с дурацкой сладостью, найденной на другом конце города, то с этим компасом из северного тура. Всё это были лишь предлоги. Жалкие, наивные попытки оправдать своё непреодолимое желание быть рядом. Их вечера наполнились смыслом, которого старший был лишён годами. Простые разговоры ни о чём, совместное молчание, тепло обогревателя и мягкий свет старого абажура – всё это спасало его от собственных демонов. Возвращало к жизни. Но спасение незаметно превратилось в тяжёлую зависимость. Затягивало, как в водоворот, из которого Глеб уже не хотел – да и не мог – выбираться. Ему стало катастрофически мало Саши. Конечно, эти редкие встречи сглаживали его хроническое одиночество, но они больше не утоляли тактильный голод. Внутри росло дикое, почти первобытное желание просто взять и целиком прижать его к себе. Вдыхать едва уловимый запах его кожи и уже полюбившегося одеколона, перебирать мягкие волосы, осторожно касаться запястий, чувствуя, как под кожей бьётся чужой пульс. Глеб до безумия любил те моменты, когда младший встречал его на пороге в неожиданные дни. Заспанный, помятый, в огромных домашних футболках, которые то и дело сползали с одного плеча, заставляя поправлять их, забавно щурясь от недовольства. В такие секунды Глебу хотелось выть от собственной беспомощности, потому что он понимал: он приходит сюда не просто ради хорошего вечера. Он приходит ради Саши. Только ради него. И теперь, стоя на полутёмном балконе и глядя на то, как метель бьётся в стекло, он сжимал зубы от глухой ярости на самого себя. Он только что переступил черту. Нарушил хрупкий баланс их безопасного мира. И цена этой секундной слабости могла оказаться слишком высокой. Луна окончательно утонула в тяжёлых снеговых тучах. Единственным ориентиром во тьме оставался тусклый, размытый метелью силуэт уличного фонаря во дворе и крошечный огонёк тлеющей сигареты. Он уже около минуты неотрывно наблюдал за тем, как оранжевый уголёк медленно подбирается к фильтру, оставляя за собой шаткий, серый столбик нескинутого пепла. Тепло было совсем близко к пальцам, но он не чувствовал его, погружённый в раздумья. – Обожжёшься ведь, – негромкий, чуть хрипловатый голос раздался так неожиданно близко, что Глеб внутренне вздрогнул. Но с места не сдвинулся. Саша мягким, уверенным жестом забрал тлеющий окурок прямо у него из пальцев, поднёс к своим губам и сделал короткую затяжку. Прикрыв глаза, он плавно выдохнул дым в сторону приоткрытой балконной створки. У Глеба окончательно пересохло в горле. Сглотнуть скопившийся ком стало непосильной задачей. Он заворожённо следил за каждым движением друга и за собственной сигаретой у него в руках. В этом простом, обыденном жесте крылось какое-то запредельно интимное откровение. С другими людьми это было нормой, пустяком, не привлекающим внимания. Но когда пальцы Саши касались фильтра, на котором ещё мгновение назад оставалось тепло его собственных губ, внутри всё переворачивалось. Сделав последнюю затяжку, парень затушил окурок о металлическое дно пепельницы и повернулся к Викторову. Наткнувшись на всё тот же немигающий взгляд, он тихо фыркнул. – Как ты эту хуйню куришь вообще? – выдохнул он, направляя тучку безвкусного, горького дыма прямо Глебу в лицо. Тёплый табачный воздух опалил кожу, заставляя сердце сделать судорожный удар. Глеб с трудом сглотнул, стараясь из последних сил удерживать уползающее самообладание. – Сам-то… весь уже своей вишней пропах. Смотри, чтоб не слиплось ничего, – он кивнул в сторону подоконника, где лежала знакомая яркая пачка Ясюкевича. Глеб кривился наигранно, хотя в глубине души его жгло горькое чувство лицемерия. Он ни за что бы не признался, что в его собственной съёмной однушке, в самом дальнем ящике комода, лежит точно такая же пачка «химозных» вишнёвых стиков. Он покупал их редко, в те самые тяжёлые недели затяжной разлуки, когда одиночество начинало физически ломать кости. Он закуривал их ночью на своей пустой кухне, закрывал глаза и вдыхал приторный сладкий дым, пытаясь искусственно воссоздать иллюзию того, что Саша сейчас где-то рядом. – А ты попробуй сначала, а потом критикуй, – тепло усмехнулся младший, заметив его взгляд. Глеб скользнул глазами по пачке, но потянуться к ней так и не решился. Слишком опасно было поддаваться этому искушению. Но Саша всё решил за него. Он потянулся к подоконнику, снова оказываясь непозволительно близко. На долю секунды Глеба окутало его теплом. Парень чиркнул зажигалкой, и пространство мгновенно заполнилось густым, сладковатым ароматом спелой вишни. Глеб снова смотрел – пристально, ловя каждое колебание пламени в чужих зрачках. – Ты сегодня какой-то чудной, – тихо рассмеялся Саша, качая головой. Он протянул сигарету старшему, удерживая её между пальцев. – На, попробуй. Первая затяжка вышла судорожной, рваной. Глеб почувствовал, как пальцы заметно потряхивает – то ли от лёгкого морозного сквозняка, просочившегося сквозь щели, то ли от нарастающего, панического беспокойства. Вишнёвый дым мягко заполнил лёгкие, но вместо успокоения принёс лишь новую волну тревоги. Внутри всё зудело и чесалось от дикого желания сделать это снова. Алкоголь наконец-то разгулялся в крови в полную силу, снимая последние ментальные барьеры, но навязчивые, трезвые мысли уже лихорадочно рисовали в голове картины возможных последствий. Внезапный прилив тепла вырвал из удушливого плена мыслей. Чужая ладонь, мягкая и горячая, накрыла его ледяные пальцы, а затем вторая аккуратно обхватила сверху, пытаясь согреть. Ясюкевич чуть хмурится, разглядывая покрасневшую кожу. – Ты не околел ещё? Трясешься весь стоишь. Пошли обратно, – в голосе звучит мягкое, непреклонное ворчание. Он легонько тянет за руку, увлекая за собой в тепло квартиры, но Глеб делает совсем другое. Он выпускает из пальцев так и не докуренную сигарету – та беззвучно падает в пепельницу, – делает шаг вперёд и просто прижимается к нему всем телом, утыкаясь носом в изгиб шеи и крепко обнимая обеими руками. В их странной, зыбкой дружбе объятия всегда были редким, почти исключительным явлением. Обычно Глеб позволял себе подобное только в моменты безумного эмоционального пика – например, на сцене, когда адреналин зашкаливал после удачного концерта, и он мог шумно повиснуть на плечах друга под крики толпы. Но в тишине обычной жизни они всегда строго держали дистанцию, обрывая её лишь мимолётными, случайными касаниями пальцев или плеч. Сейчас этой дистанции не стало. Младший на секунду замирает от неожиданности. Глеб ждёт, что его сейчас оттолкнут, укажут на недавний глупый поцелуй, но вместо этого парень лишь тихо, глубоко выдыхает – без раздражения или злости, а как-то удивительно спокойно. И обнимает в ответ. Его ладони ложатся на лопатки Викторову, медленно и убаюкивающе поглаживая. На кончике языка горит тяжёлое, давно выношенное в груди: «Спасибо, что ты есть». Но эти слова кажутся слишком громкими, слишком обнажающими его уязвимость. Глеб боится разрушить этот момент, поэтому лишь молча сжимает объятия сильнее. – У тебя точно всё в порядке? – негромко спрашивает Саша. В его интонациях сквозит неподдельная забота, от которой болезненно щемит где-то под рёбрами. Старший лишь тихо, неопределённо мычит куда-то в мягкую ткань его домашнего свитера, крепче сжимая трикотаж едва содрогающимися пальцами. Почувствовав это чрезмерное напряжение, Ясюкевич осторожно берётся за его плечи и мягко отодвигает от себя на расстояние согнутых рук. Он хочет заглянуть в лицо, чтобы лично убедиться, что всё нормально. Глеб под градусом совершенно не умел врать. Алкоголь смывал с него всю привычную напускную саркастичность, оставляя его беззащитным. И сейчас в его потемневших глазах не было ни капли прежней пьяной весёлости – только странное, глухое беспокойство и какая-то обречённая нежность. – Глеб?.. – тихо, с нарастающим волнением зовёт парень, всматриваясь в глаза. Викторов молчит. Расстояние между ними снова кажется ничтожным, но теперь оно ощущается совсем иначе. Напряжение на балконе меняет свой вектор – от дружеской тревоги к чему-то густому, тягучему, лишающему возможности дышать. Взгляд старшего медленно, словно против его воли, опускается к чужим губам, на которых всё ещё остался едва уловимый аромат вишнёвого табака. Он делает короткий, рваный вдох. Саша замечает это движение глаз. Его собственное дыхание на секунду сбивается, но он не отстраняется, не делает попытки уйти. Напротив, его ладонь медленно скользит вверх по плечу Глеба, поднимается к шее и осторожно касается щеки, очерчивая линию челюсти тёплым большим пальцем. Это прикосновение – робкое, но невероятно осознанное – сносит последние предрассудки. Глеб медленно подаётся вперёд. На этот раз нет прежней резкости или пьяной наглости. Он приближается медленно, давая возможность отступить, если тот захочет. Но Саша остаётся на месте. Поцелуй начинается невероятно мягко, почти невесомо – как робкая проба на вкус. Но тепло Саши, его податливый, тихий вздох прямо в губы кружат Глебу голову сильнее любого виски. Накопленный за месяцы голод прорывается наружу, и поцелуй становится глубже, горячее, заставляя забыть о ледяном ветре, бьющем в балконное стекло. Рука младшего перемещается на затылок Глеба, пальцы путаются в его кудрях, удерживая, отвечая на ласку с той же внезапной, скрытой до этого момента силой. Они целуются долго, упоённо, теряя связь с реальностью. Глеб, не размыкая губ, делает слепой шаг назад, увлекая Сашу за собой. Парень послушно следует за ним. Спотыкаясь о невысокий порожек балконной двери, они наконец оказываются в тёплом полумраке квартиры, но не останавливаются здесь. Шаг за шагом, не разрывая этого сумасшедшего контакта, они медленно двигаются по тёмному коридору. Глеб осторожно ведёт его, придерживая за талию, чувствуя под ладонями сумасшедший стук чужого сердца. Они задевают плечом косяк двери, тихо смеются прямо в губы друг другу от этой неловкости, но тут же снова тонут в поцелуе. В спальне царит густой сумрак, разбавляемый лишь полосой света из окна. Глеб мягко увлекает Сашу за собой, и они вместе опускаются на заправленную кровать. В этот момент, вдыхая родной запах и чувствуя, как хрупкое тело полностью доверяется его рукам, Викторов впервые за очень долгое время чувствует себя абсолютно, безоговорочно дома.

***

За окном всё окончательно задохнулось в ледяном тумане. Серая мгла вплотную притёрлась к стёклам, стирая границы между небом и грязными крышами. Просмотр старых видео выпил остатки души. Голос в динамике затих, экран погас, а реальность ударила своей выхолощенной, стерильной пустотой. Он больше не мог выносить запаха Сашиной кофты – этот аромат теперь не утешал, а душил, напоминая о том, кем он был и во что превратился. Он не помнил, как оказался в ванной. Просто в какой-то момент его затылок коснулся ледяного кафеля, а перед глазами поплыли белые блики от слишком яркой лампы над зеркалом. Измотанность, граничащая с безумием, вперемешку с тяжёлым алкогольным отравлением окончательно стёрли все грани реальности. Мир за пределами этой коробки перестал существовать. Он казался Глебу серым, плоским, вырезанным из дешёвого картона и абсолютно бессмысленным. Он смотрел на свои руки – чужие, исхудавшие до виднеющихся костяшек – и не узнавал их. В правой руке тускло поблескивало лезвие, вынутое из запасов для станков. Металл казался неестественно холодным на фоне горящих от лихорадки пальцев. Он не собирался делать это осознанно. В голове не было пафосного плана или прощальной записки. Всё происходило как в тумане, ведомое каким-то заторможенным любопытством. Отчаянно хотелось почувствовать хоть что-то. Пробить эту ватную броню. Убедиться, что под кожей всё ещё течёт горячая кровь, а не серый пепел. Нужен был сигнал, вспышка, хоть какая-то зацепка, которая доказала бы, что он ещё жив в этой удушающей пустоте. Короткое, резкое движение по запястью. Надрез оказался слишком глубоким, размашистым. Затем ещё один, и ещё. Сначала не было боли. Только длинные белые полосы на коже, которые через секунду стремительно налились багровым и раскрылись, выпуская наружу густую, горячую кровь. Она лениво потекла по руке, пачкая кафель крупными тяжёлыми каплями. Взгляд зацепился за другие белые полосы, но они совсем не кровоточили, только стянуто ныли. В памяти пронеслись предыдущие недели, удушливо показывая ту же самую картину, что происходила сейчас. Это.. повторяется? Тут же, вместе с пульсирующей болью, Глеба наотмашь ударил адреналин. Больно. Он не хотел умирать. Он вдруг с кристальной, уничтожающей ясностью понял, что если сейчас уйдёт, то больше никогда – никогда в жизни – не увидит Сашу. Не обнимет, не попросит прощения, не услышит его голос. Паника сдавила горло. Трясущимися, скользкими от крови пальцами он кое-как выудил из кармана штанов телефон. Экран мгновенно покрылся грязными красными разводами. Открыв чат, который не обновлялся уже слишком долго, он напечатал всего три буквы: «Саш» Палец завис над кнопкой отправки. Сердце билось в самые рёбра, заглушая все звуки вокруг. Он отправил. Смотрел на экран, моля бога, вселенную, кого угодно, чтобы младший не заблокировал его, чтобы просто ответил. Хотя бы послал. Хотя бы написал, как сильно его ненавидит. Но экран оставался мёртвым. Не выдержав этой минуты, показавшейся вечностью, он судорожно нажал на значок вызова. Телефон у уха запел длинными, мучительными гудками. *** На другом конце города, в чужой, пахнущей побелкой и дешёвыми обоями съёмной однушке, Саша не спал. Он лежал на узком диване, уставившись в потолок, и пытался привыкнуть к этой обстановке. Получалось плохо. Когда телефон на тумбочке завибрировал, он вздрогнул. Ночные звонки никогда не несли ничего хорошего. Он потянулся к мобильному, ожидая увидеть номер мамы или кого-то из друзей, но когда на экране высветилось такое простое и такое болезненное имя, дыхание перехватило. Глеб. Он никогда не звонил первым после ссор. Никогда не искал его сам. Саша дрожащей рукой провёл по экрану, принимая вызов, и прижал трубку к уху. – Ало?.. – его голос прозвучал тихо, растерянно и сонно, но в нём уже сквозило предчувствие катастрофы. – Который час… В ответ из динамика донеслось лишь тяжёлое дыхание, прерывающееся глухими, захлёбывающимися всхлипами. А потом Глеб заговорил, с трудом выталкивая из себя слова сквозь рыдания: – Саш… Сашенька, пожалуйста… прости меня. Я урод, я… У Саши внутри всё похолодело. Сонный туман испарился в долю секунды, сменившись сковывающим ужасом. Он отчётливо услышал в трубке странный, липкий шорох и то, как тяжело Викторов задыхается сквозь слова. Это не было обычным пьяным нытьём. Это был край. – Что случилось? – Саша подскочил с дивана, мгновенно путаясь в одеяле. – Прости.. Ты можешь приехать... пожалуйста?.. – Глеб, блять! Что ты сделал?! – Саша закричал так громко, что заложило уши. Он в панике метался по комнате, одной рукой натягивая джинсы, а другой прижимая телефон к уху. – Ты дома?!.. Ответь мне, ты дома?! – Д-да… дома… Саша схватил куртку, ключи со стола и вылетел в подъезд, едва не скатившись по ступеням: – Не смей сбрасывать! Дыши, слышишь? Дыши ровно, сука, вместе со мной! Вдох… делай вдох, Глеб! Он выскочил из подъезда в сырую ночную мглу. Холодный воздух больно ударил по лёгким, но Саша не замечал этого. В трубке слышался только его собственный бег и тихий, прерывистый голос Глеба на другом конце провода. Саша не помнил, как поймал машину – кажется, он просто выскочил на середину дороги, едва не попав под колёса, и водитель, увидев его безумное лицо и дрожащие руки, не стал задавать вопросов. Но даже такси казалось слишком медленным. Каждый светофор ощущался мучительно, каждая секунда ожидания на повороте вырывала из груди кусок живой плоти. – Быстрее, пожалуйста, быстрее… – шептал он, вжимаясь лбом в холодное стекло, пока за окном мелькали размытые огни ночного Питера. В звонке постепенно становилось тихо, слишком тихо. – Глеб, не молчи! Говори хоть что-то, но не смей молчать блять! – Саша срывался на крик, пугая таксиста. Когда машина наконец затормозила у знакомой арки, Саша выбросил на сиденье первую попавшуюся купюру и вылетел наружу, даже не закрыв дверь. Он ворвался в подъезд, игнорируя лифт, бежал по ступеням, перепрыгивая через две, через три, чувствуя, как перед глазами начинает плыть от нехватки кислорода. На шестом этаже силы почти оставили его, но очередной звук из трубки – слабый, болезненный вздох – ударил по нервам электрическим разрядом. Он долетел до нужной двери, едва не врезавшись в косяк. Руки дрожали так сильно, что ключи никак не хотели попадать в скважину. Металл бился о стенки, высекая сухие, раздражающие искры в тишине лестничной клетки. Наконец – щелчок. Один, второй. Тяжёлая входная дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену прихожей. В застоявшийся, душный полумрак квартиры ворвался резкий запах уличной сырости и безумный, задыхающийся перестук чужого сердца. Ясюкевич влетел в коридор, даже не прикрыв за собой дверь. Он едва держался на ногах, лёгкие горели, а перед глазами плыли тёмные круги. – Глеб! – хриплый, почти сорванный крик разрезал пространство. Ответа не последовало. Но из приоткрытой двери ванной лился привычно холодный свет люминесцентной лампы. Парень рванул туда, задевая плечом дверной косяк. Первые две секунды на его лице ещё дрожала маска защитной злости. Ему хотелось закричать, встряхнуть старшего за плечи, высказать всё за эти недели ада. Но вдруг лицо исказилось от парализующего ужаса. Глеб сидел на кафеле, полубоком прислонившись к ванне. Его серая футболка была мокрой, лицо отливало мёртвенной бледностью, а под глазами залегли глубокие тени. Но всё это померкло перед видом его левой руки. Кровь – тёмная, густая, – успела испачкать всю одежду, бордовыми клаксами усеяв пол вокруг. Он прижимал запястье к груди, словно боясь показать полностью, и виновато выглядывал из-под отросшей чёлки. – Господи… – этот выдох застрял у Саши в горле колючим комком. – Господи, блять… Его затрясло, злость растворилась, уступая место панике. Глаза мгновенно заполнились влагой, мир перед ним расплылся, но медлить было нельзя. – Ты еблан, сука… Господи, какой же ты еблан... – торопливый, испуганный шёпот сорвался на плач. Дрожащими руками он потянулся к умывальнику, схватил первое попавшееся полотенце и включил холодную воду. Кран оглушительно зашумел в тишине. Обернувшись, он аккуратно, но крепко прижал влажную ткань к изрезанному месту. Глеб глухо, болезненно застонал, дёрнувшись от резкого температурного контраста. Но физическая боль сейчас была где-то на периферии его угасающего сознания. Он смотрел на Сашу – взъерошенного, бледного, с диким страхом в глазах, по щекам которого непрерывным потоком катились крупные слёзы. И этот вид ранил сильнее, чем сталь. Ему было абсолютно плевать на собственное располосованное запястье, плевать на то, что ещё пол часа назад мысли о смерти были сильнее всех чувств на свете, и плевать на все свои проблемы. Единственное, что сейчас казалось невыносимым – это видеть, как из-за него, из-за его слабости и глупости, плачет самый дорогой ему человек. Он медленно приподнял вторую руку. Пальцы едва слушались, но он всё же дотянулся до Саши. Осторожно коснулся волос, мягко поглаживая по голове, пытаясь зарыться пальцами в густые пряди. – Сашуль.. Не плачь, пожалуйста. – сипло прошептал он. – Прости меня. Всё будет хорошо... Только не плачь из-за меня, умоляю. Саша прикусил губу до крови, пытаясь сдержать вырывающийся страх и уткнулся лбом в плечо Викторова, содрогаясь от беззвучных рыданий. Запах железа смешался с тем самым, родным ягодным ароматом. Когда кровотечение наконец удалось остановить, а истерзанное запястье было туго и аккуратно перебинтовано чистым марлевым бинтом, силы окончательно покинули обоих. Ванная комната с её слепящим белым светом и пугающими алыми пятнами на полу теперь казалась кошмарным сном, от которого хотелось поскорее сбежать. Придерживая Глеба за спину, Саша помог ему подняться. Старшего ощутимо покачивало, ноги едва держали, но он упрямо цеплялся за плечо парня, боясь отпустить хотя бы на секунду. В полумраке комнаты, сквозь синие сумерки за окном, уже начинал просачиваться бледный рассвет. Они несколько минут лежали друг напротив друга, боясь прикоснуться, и в тишине вслушивались в их общее дыхание. – Я лягу в клинику, – тихо, почти беззвучно произнёс Глеб. Голос звучал надломленно, но в нём впервые за долгое время слышалось твёрдое решение. – Завтра же… или когда скажешь. Если... позволишь всё исправить. Саша приподнял голову. На ресницах всё ещё блестели слезинки, но взгляд стал тёплым, мягким, лишённым недавней паники. Он протянул ладони, осторожно коснулся щеки и медленно прильнул ближе, утягивая в утешающие объятия. – Мой хороший... – едва слышно шептал Глеб в мягкие волосы, оставляя невесомые поцелуи. – Больше никогда. Обещаю тебе. За окном питерское небо медленно окрашивалось в розово-пепельные тона, прогоняя ночные тени. Впереди их ждал долгий, тяжёлый путь лечения, реабилитации и восстановления доверия, но сейчас, в объятиях друг друга, укутанные первыми лучами солнца, они точно знали: самое страшное осталось позади. Наступил рассвет.

Мне без тебя нет жизни –

Не потому что я зависим,

А потому, что лишь в тебе

Я вижу смысл жить.