Пустая осень

*** Артемия бакалавр заметил издалека, у колонки. Тот только что закончил водные процедуры и одевался в мясницкую робу. Мокрые волосы стояли торчком, и при виде этого Даниил невольно задержал дыхание. — Что случилось, эмшен? — Ничего не случилось. Ты говорил, что я никогда не прихожу просто так. Вот... пришел. — Хм. — Ты не занят? — Я закончил дела на сегодня, — Артемий поглядел в сторону заката. — Собирался поспать. — Тебе не мешать? — Пару часов я еще могу провести на ногах. Вряд ли больше. Что за дело? — Давай посидим где-нибудь? Где тихо. Ты местный, должен знать такие места. Гаруспик задумался. Потянул носом воздух. — Дождя не будет. Пойдем. — Далеко? — Близко. В Степь. Есть там у меня одно место. — Пойдем. *** Костер, долгое зарево заката, темнеющая степь, никого вокруг. Чумной город отодвинулся, остался позади. Так, наверное, могут почувствовать себя дети в Многограннике, думал Даниил. Пустой мир, весь для меня. Чем захочешь, тем и наполнишь его. Чего хотел бы я? — Как ты, Бурах? — Что тебе до того? — Просто подумал, что вряд ли кто-то это у тебя спросит. А если спросит, то не поймет. — Откровенности хочешь, эмшен? Даниил пожал плечами: — Не настаиваю. Бурах пожал плечами в ответ. — Жаловаться не привык. — Брось, Бурах. Вокруг чума, и по сравнению с ней любая прочая жалоба — это просто светский разговор. А я действительно хотел бы знать, как ты. — Раз настаиваешь... — Артемий замолчал. Зашарил по карманам, и, повозившись, вытащил вареное яйцо. Неспешно облупил его, ссыпал скорлупу в костер. Откусил половину, зажевал. — Да жрать хочу. Постоянно. Как проклятие какое. Не помню уже, когда последний раз полноценно ел, чтобы за столом, а не на бегу. А не поешь — голова кружится, так, что ходить ровно не получается. Достало — ты бы знал. Данковский нахмурился. — Реакция на стресс... Бывает и такое. — Это еще и твирь цветет, ударяет в голову. Ты и сам не забывай есть. И воду пить. — Я стараюсь, — соврал Данковский. — Ага, конечно, — кивнул Бурах. — Твой запах так об этом и говорит. — Опять ты со своими запахами. Неужели лучше с прошлого раза не стало? Гаруспик придвинулся ближе, склонился к шее Даниила. Потянул носом. — Стало по-другому. Тина осталась, но есть и новая нота. — Какая же? — Соль. — И что это значит? Гаруспик только усмехнулся: — Так. — А еще, — вздохнул Артемий, — не успеваю я ни черта. Сейчас сидим с тобой, а я все в голове перебираю: не опоздал ли куда, не забыл ли чего. Знаю точно, что нет, что до завтрашнего рассвета могу спокойно поспать. А все равно неспокойно. — Отдыхать — это нужно, — неуверенно сказал Данковский. — Нельзя этим пренебрегать. Нам, как единственным врачам, нужно оставаться в порядке. Погляди вот на Рубина в госпитале — я не первый день вижу, что он сидя спит. Ну и кому от этого польза будет, когда он совсем свалится? — Стах-то да, — вздохнул Гаруспик. — Но и дела сами себя не переделают. И чума сама собой не пройдет. Помолчали. *** — А время действительно неоднородно, — задумчиво сказал Данковский. — Я считал идиотизмом все эти каинские разговоры о времени, пока сам в нем не запутался. Как мотылек в паутине. Трепыхаюсь... Иногда в нем зияют дыры, и ничего не происходит, только пустота... А иногда оно столь плотно, что за полчаса стареешь на год. — Я про время знаю только то, что его постоянно не хватает. — Рад, что провести сейчас его со мной — хватило. — Стало интересно, чего ты хотел. На самом деле. — Знаешь... Я ведь уеду, как всё это кончится, — Данковский помолчал. — И никогда не вернусь. — Это так. — У тебя там был твирин. Бурах молча пошарился в кармане робы, протянул Даниилу небольшую бутыль темного стекла. — Знаешь, я ведь его до этого не пробовал. У него ведь психоактивный эффект? — Верно. Он будоражит. Обостряет слух, размывает зрение. Если услышишь пение — не пугайся. — Надо же, пение, — Данковский отхлебнул, передал Бураху бутыль. Язык обожгло свежей травяной горечью. — Я думал, будет что-то вроде абсента, а спирта совсем не чувствую. — Его там и нет, — Бурах сделал большой глоток. *** — Как вы живете здесь со всем... этим? Чудесами? Безумием? Невозможным? Не знаю, как и назвать. — Вопрос перспективы, эрдем. Что считать чудесами? Я здесь вырос, для меня это всё вещи, которые просто есть. Когда жил в Столице, я встречался с чудесами намного чаще. — Это какими же? — Та же синема. Садишься в темную комнату и видишь чужой сон наяву. Не чудо, скажешь? Для того, кто приехал с Горхона, так вполне. — Некорректно. Синема — это технология. Ее создал человек, ее можно повторить. Киноаппараты доберутся и сюда, вопрос времени. — А Башня, навевающая сны, не технология? — Многогранник... пожалуй, да, хоть я и подозреваю, что его назначение как технологии совершенно не в этом. Но пусть так. А вот, скажем, ваши... ну, одонги — закрепившаяся мутация, тут достаточно очевидно... невесты, хоть и экзотично выглядят, но все же просто исполняют первобытные ритуалы, занимают особое место в социальной структуре племени... — Зовут травы, — подсказал Бурах. — Это не доказано. Или же имеет объяснение. Ходят от поляны к поляне, переносят на ногах и платьях семена, к примеру... — Данковский замолчал, увидев, как на лице гаруспика промелькнул отчетливый сарказм. — Как скажешь, эмшен. Но опыт говорит иначе. Мой личный, например. Эмпирический. — Ладно, оставим невест. Но... — бакалавр полез в карман. Ненужное лицо ненужной вещи лежало там, никуда не пропало. — Погляди. Знаешь ведь? Это вот — что? Не чудо? Точно уж не технология! До сих пор объяснить не могу, а ведь видел сам, целую стаю, говорил, трогал, чуть с ума не сошел! А ты говоришь, они всегда тут были! — Ого, — гаруспик взял маску в руки. — Понравился ты ему, видать. Эти вещи редко к людям подходят. Они не сказать, что совсем безобидные, но и не хищники. Дети Земли, у них природа иная. Чудо? Не знаю даже. Редкость — точно. Можно в Городе всю жизнь прожить и ни одного не увидеть. — Бьюсь об заклад, в Столице ты ничего сопоставимого не встречал. Гаруспик задумался. Сорвал сухой стебелек, покрутил в пальцах. Хмыкнул. — Это как сказать. Отдаленно похожее, наверное, видел, — и замолчал. — Рассказывай, не томи, — Данковский безотчетно постукивал ботинком по земле. — Знаешь такое место, Концентрический парк? — гаруспик внимательно посмотрел на расширившиеся зрачки Даниила. Тот неопределенно кивнул. — Где мужчины ждут мужчин по ночам. Вот когда я узнал про тамошние нравы, это показалось мне, говоря по-твоему, чудом. В том смысле, что в голове не укладывалось и чуть с ума не сошел. Даниил шокированно уставился на Артемия. Затем нервно рассмеялся: — Вот это аналогия, Бурах! Даже не знаю, что тебе сказать на это. Прости, не ожидал. Вообще не думал, что такая тема может всплыть здесь, в этой глуши. Вот оно, тлетворное влияние просвещения! Как ты вообще про это узнал? — Я же все-таки учиться приехал, — невозмутимо пожал плечами Артемий. — Познавать мир. — И как в итоге? Уместил ты это в свою голову? — Как и ты — альбиносов. Помолчав, Данковский осторожно спросил: — Стоит ли мне спрашивать дальше? — А зачем тебе, эрдем? — отозвался Бурах еще спокойней. *** Зрение не размылось, только цвета стали ярче. Впрочем, в темнеющей туманной степи особо нечего было разглядывать, кроме Артемия. Свет костра высвечивал острые скулы, отблескивал в глазах. Лоб пересекали заметные заломы, меж бровей залегла глубокая складка. Даниил залюбовался длинными пальцами. — У тебя благородный профиль, — неожиданно для себя произнес он вслух. — И руки... Ты умеешь играть? — Разве что в ножички, — хмыкнул Бурах. — Музыкальными инструментами не владею. Хотя слух у меня вроде неплохой. — А голос? — Лучше тебе не знать. — Твоим рукам подошло бы фортепиано. Или гитара, может быть. — Интересные у тебя фантазии, эмшен. Далеко заведут. — Это я даже не начинал, — автоматически ответил Данил и сразу же прикусил язык. Но гаруспик только прищурился в ответ. Выпили еще, и Бурах вроде расслабился. Исчезли морщины на лбу, и выражение лица из сосредоточенного стало просто спокойным. В воздухе постепенно сгущались звуки, Данковский с любопытством их слушал. Как капли воды, складывающиеся в мелодию. Щелканье костяшек на счетах. Монетка, падающая на каменный пол. — Так зачем ты пришел? — Я ведь уеду, Бурах. Навсегда уеду. И, даже если я всё понял неправильно... Я не хочу жалеть, что не попробовал. — Чего не попробовал, эмшен? — тихо проговорил Бурах. — Ты знаешь, чего. Молчание было невыносимым. Сквозь капель и звон застучало сердце. Даниил боялся взглянуть на Артемия. — Вот и оно, время, которое длится бесконечно, — наконец выдавил он. — Ну хотя бы ты мне по морде не врезал. — Зачем по морде, — вздохнул Бурах. — Я просто думаю, эмшен. — О чем ты думаешь? — О том, какую линию провести между нами. О том, стоит ли это вообще делать. Чем это обернется для меня. Да и для тебя. — Понимаю, — сказал Данковский. Бурах смотрел в костер. Не глядя на Даниила, протянул ему руку. Даниил протянул свою. Сердце застучало чаще. — Ты ведь все уже решил? — тихо сказал Даниил. — Похоже на то. — Тогда посмотри на меня, будь добр. Глаза Бураха в свете костра все равно оставались яркими, голубыми. Он не закрывал их, целуясь.