Пустая осень

*** Артемий поднялся еще чуть выше. Лег на знакомую кровать и зарылся лицом в подушку. Чистая постель перестелена, никаких запахов, но воображение дорисовывает: одеколон, табак, лекарства, металл. Соль. Тело расслабилось. Вот-вот задремлет, как во время эпидемии, когда каждая минута была дорога... — Бурах? Вздрогнул, открыл глаза. Ева стояла рядом, одетая в разноцветное шерстяное пончо и — не может быть! — в два высоких шерстяных носка. На лице ее была нерешительность — будто хотела потрогать Артемия за плечо, но передумала. — Ты уснул? — Нет, маргаритка. Просто прилег. Ева улыбнулась ему. — Пойдем пить чай. У меня к нему есть конфеты и яблоки.   *** — Твоя одежда вся промокла об меня. Я повесила ее просушиться. А ты можешь остаться сегодня здесь, — за предложением Бураху почудилась робкая просьба. — Хорошо, я останусь. Они пили желто-зеленый чай из изящных кружек, сидя без церемоний прямо на дощатом полу рядом с Омутом. «Она всех гостей тут принимает, интересно?» В комнате не было ни стульев, ни дивана. Артемий попытался представить здесь какого-нибудь другого гостя. Марию Каину, полощущую в воде рукава алого платья. Юлию, прислонившуюся к стене. Даниила, облокотившегося на фортепиано. Все выглядели одновременно забавно и естественно. Ева уставилась в кружку, гаруспик смотрел на ее распущенные светлые волосы. Что-то было в ее облике невыносимо печальное и при этом успокаивающее. Как фортепианная мелодия в пустом доме. — Что ты делала в пруду? — наконец спросил он. — Зачем? Ева подняла на него глаза. — А ты что-нибудь видел в воде? — Что-нибудь — видел. Потому и спрашиваю. Что это всё было? — Артемий старался говорить без давления, мягко. Щеки Евы порозовели. — Это — упражнение. Там, по-хорошему, нужно, чтобы лед совсем не присутствовал на поверхности, он неровный и неправильно отражает... Но уже некуда было откладывать, больше не потеплеет, а под открытым небом это делать намного легче. И я рискнула. — Что «это»? — Это чтобы... А как ты здесь оказался, Бурах? — вдруг спросила Ева. — Ты шел меня навестить? — Не тебя. Но... что-то привело. Интуиция. Линия, — «...глоток твирина. Не будем вдаваться в детали». — Я знал, что здесь происходит что-то важное. Для меня. Ева подняла бровь и наклонила голову. Поразглядывала Бураха с разных сторон. — Упражнение я составила сама. Если под водой прошептать имя, то в ее неподвижной поверхности увидишь человека. Точнее, его Память... или правильно сказать — о нем Память?.. это же от тебя она отражается... Я давно хотела попробовать. Но тянула, пока не стало невыносимо... Артемий отпил еще глоток. — Вот оно как. Ну, всё вроде бы получилось у тебя. Даже без воспаления легких, может быть, обойдется. Но зачем столько героизма? Про фотокарточки не слышала? Тоже позволяет посмотреть на человека, и из дома выходить не надо. — У меня нет фотокарточки, — ощетинилась Ева. — И даже если бы была, это ведь совсем не то же самое. Важные моменты не запечатлеть, тебе ли не знать? — Извини. Неуместны мои поддевки. Просто... не ожидал увидеть то, что увидел. — А что ты увидел? — с детской прямотой спросила Ева — Артемий поперхнулся от вопроса. Откашлялся, сел прямо. Ева глядела с интересом, не чувствуя никакой неловкости. — Луну, Ева. Я увидел Луну. Она кивнула, будто поняла. Гаруспик кашлянул, меняя тему: — Я видел, ты прибрала комнату Даниила. Я отчего-то думал, что ты сохранишь там... — Я думала об этом. Но, во-первых, не захотел Омут. Начало пахнуть плесенью, и становилось очень грустно внутри. А стоило убрать оттуда вещи, что близко его помнили, как всё прошло. — А во-вторых? — Я подумала, что это будет слишком похоже на кладбище. А с кладбищем над головой мне жить не хочется. Я и так слишком сильно скорблю. Боюсь иногда, что сердце разорвется. У тебя бывает такое? — Я не знаю, Ева, где после эпидемии осталось мое сердце. Может, в горле. Сейчас, когда на меня находит скорбь, я не могу ни дышать, ни говорить... — Артемий помолчал, взволнованный собственной откровенностью. С Евой они были знакомы плохо: когда он заходил к бакалавру в гости, доводилось перекинуться с ней парой фраз. Нежная, хрупкая, не от мира сего, как все звезды в созвездии Каиных. И очень добрая, это было видно сразу. Боялась гаруспика, потом перестала, здоровалась с тихой улыбкой. Вот и все, что Артемий о ней знал. И то, что Даниил жил у нее двенадцать дней. — Извини, — продолжил он, — что разговор пошел у нас на тяжелые темы. Не хочу тебе душу тревожить... — А какой смысл в других темах? — Ева грустно улыбнулась. — Я мало выхожу из Омута, но знаю, что разговоры в городе остались либо тяжелые, либо пустые. Ты из тех, кто лучше смолчит, чем станет о пустом. А я не хочу молчать. От молчания мои сны наполнились черно-белым. — А обычно они у тебя цветные? — Конечно. У тебя не так? — У меня — по всякому бывает... но красок там мало. — Как странно... Сочувствую тебе. Я привыкла, что мои сны ярче, чем наш город. Есть, конечно, у нас картины Петра или степь весной, когда всё цветет. Но и всё, наверное. Мы здесь живем в пастели, сепии, полутонах. — А что насчет Даниила? Как там живет он, ты знаешь? — смена темы выглядела неловко, но Ева только легонько вздохнула. — Не знаю. Он ничего не писал, а я не взяла его адреса. — Намеренно не взяла, — это было утверждение, не вопрос. — Разве не хотелось сохранять связь? — Какую связь? Как? — голос Евы неожиданно стал резким. — Ты смеешься надо мной? Казалось бы, именно ты и должен бы понимать, разве нет? Артемий не знал, что ответить ей. Он опустил голову, и вдруг заметил, что на дне Омута лежат палые листья. Видимо, вода завихрялась — они составляли отчетливую спираль, противоположную спирали дома. — Ты права, Ева. Никакой связи быть тут не может. Я даже не знаю, была ли она вообще. — Была. Наверное… — Ева вскочила одним изящным движением и зашагала по кругу. — Чем дальше уходит этот сентябрь, тем сложнее понять, что было. Я затем это всё и делаю, понимаешь? Не хочу упустить. Воспоминания об эпидемии у всех горожан так разнятся, ты заметил? Будто тысяча разных снов об одном и том же. И все вроде бы и похожи… но непохожи. — А что горожане? — пожал плечами Артемий. — Я и за собой это знаю. Было — не было, как разобрать... Решил так: что со мной осталось, то мое. Дети. Хатангэ. Удэй. Шрамы. Жить — с этим. — А как же то, чего не осталось? — Ева остановилась, губа закушена, ладони сжаты в кулаки, — поймала его взгляд. — Как жить с этим, ты решил? — Ни черта я не решил! — резко бросил Артемий. — Казалось бы, именно ты и должна понимать. Разве нет? Он сразу же пожалел и об интонации, и о том, что вернул ей упрек. С Евой стоило мягче, и к тому же он был у нее в гостях. — Прости. Два неслышных шага. Маленькая ладонь провела по волосам нежно-нежно, и еще, и еще. Опять к горлу подступил комок — гаруспик тяжело выдохнул и закрыл глаза. — Всё хорошо. — Не знаю. Не знаю, отчего мне так тяжело. — Если хочешь, мы можем попытаться разобраться. В Омуте это должно быть возможно. Снаружи время уже слилось в одну реку, и бежит, и будет бежать дальше, пока этот сентябрь не утонет в потоке, пока его не занесет песком. А здесь его можно разобрать. Как почерк. Или как механизм. — Я хочу, Ева. — Тогда — в следующий раз, да? А сейчас пойдем спать. Хочешь комнату наверху или лечь со мной? — Что?.. — Артемий смутился. — Пожалуй, наверху. Наверху пойдет. Да. — Тогда иди ложись. Но если будешь плохо спать, приходи ко мне. Кровать большая, и в ней много подушек и одеял. Можно бы поискать для тебя еще комнаты, но я так устала… боюсь, ни одна просто не откроется. Так что да, иди наверх. — Я проснусь рано. И не знаю, когда смогу прийти еще раз. На той неделе?.. — Приходи когда хочешь, я ведь всегда тут. Покажу тебе еще одно упражнение. — Хорошо. Тогда спокойного сна? — Спокойного сна… Артемий. Уже с лестницы он окликнул ее: — Ева! — Да? — А что видела в пруду ты? Она ответила сразу, будто ждала вопроса: — Я видела камни мостовой. И еще — как он смотрел на меня.