Пустая осень

Город ждал снега. Безразличные серые тучи плотно окутали вечернее небо, холод сковал землю, иссушил травы, посеребрил камни улиц, по которым мерно шагал Артемий. Гаруспик долго раздумывал, приходить ли еще в Омут. После чумы он только-только успел почувствовать, что уверен в окружающем мироздании. Омут и Ева не оставят и следа от этой уверенности, это было ясно. «Зачем я иду туда? Для чего? Сдался мне этот Даниил...» — Сдался мне этот… — раздраженно пробурчал он дверной ручке. Дверь Омута скрипнула в ответ. Он нашел Еву на диванчике под лестницей. Та сидела, обняв колени, еще более прозрачная и потерянная, чем обычно. Вместо привычной рассеянной улыбки лицо ее было хмурым, напряженным. — Артемий, — голос прозвучал хрипловато, будто она не разговаривала несколько дней. — Здравствуй, басаган. Ты в порядке? Что-то бледная. Ева пожала плечами. — Весь город стал бледный — почему бы и мне не быть. А ты пришел по делу или просто так? — Я пришел, потому что мы договорились. В прошлый раз. Помнишь? — Вроде бы помню, — отозвалась Ева. — Помню, что ты спал в верхней комнате, и Омуту понравились твои сны. — Не припомню, чтобы мне что-то снилось в ту ночь. Съел он их, что ли, Омут твой? Ева слабо улыбнулась. — Ну разве что метафорически. Я не знаю, честно говоря. Но в комнате стоял потом запах твири. Долго, целую неделю... Разомкнув руки, она улеглась на диванчик лицом вверх и прикрыла глаза. Артемий уселся рядом на пол. Он не очень-то понимал, с чего начать разговор. — Я думаю, — не открывая глаз, заговорила Ева, — что эти его качели оказались заразны. — Что? — при слове «заразны» Артемий рефлекторно напрягся. — Какие качели? — Маятник. Перепады настроения. Неужели ты не замечал? — Хм. — Странно было бы, если бы он всегда приходил к тебе одинаковым. — Мы не так часто с ним виделись, Ева. Ты видела его каждый день, а я… — Артемий попытался подсчитать в уме, но не смог. Воспоминания не укладывались в линию и не выстраивались в ряд, больше похожие на осколки в калейдоскопе — захватывающие, чарующие картины, меняющиеся при первой же попытке тронуть их поближе. — Чаще, чем каждый день, — поправила Ева. — И ты тоже, если я правильно догадываюсь. Так что наверняка ты видел. То взъерошен, размахивает руками, роняет чашки, много смеется и почти кричит. То смотрит себе под ноги и никогда в глаза, ходит, как деревянный, и говорит сквозь зубы... — Понял, — кивнул Артемий. — Я не психиатр, но примерно догадываюсь. Это душевное... Так ты говоришь, что заразилась? — Я думаю, да. Я то чувствую себя как весенняя птица, для которой порхать и чирикать — единственный и достаточный смысл… то как мертвец, связанный по рукам и ногам, с завязанными глазами и забитым тряпкой горлом, — голос Евы упал до шепота. — Вот как сейчас... — И когда это началось, говоришь? Ева замолчала. Ее пальцы задвигались, считая. — Две недели. — Не после ли твоего этого... упражнения? В пруду? — Нашего, — поправила Ева. — Да, а ведь и правда похоже на то! — Она распахнула глаза и встретилась взглядом с Артемием. — Значит, так и исправлять, — гаруспик улыбнулся ей в ответ. — Я подумаю. Даниил вот не хотел ничего в себе исправлять. Говорил, что это больше дар, чем проклятие, и только сокрушался, что у нас в городе этот маятник стал качаться слишком сильно... «—Что ты делаешь?! Ну-ка отдай! — Нет. Спокойно, Бурах. Я не собираюсь из него стрелять. — Что-то непохоже. А что ты тогда, черт тебя дери, собрался с ним делать? — Просто смотрю. Размышляю. — О чем? — О том, что в этом городе не достать лития. Неважно. — Хотя бы отдай мне патроны, Данковский. — Вот еще. Во-первых, патрон здесь один. Во-вторых, таких патронов тут тоже не достать. Ничего у вас не достать, если подумать... — Достать у тебя прекрасно получается. Меня! Да и весь город, если людей послушать... — Я стараюсь их не слушать. Если слушать, рука сама тянется. — Да чтоб тебя! Хотя бы пообещай!..» — Для тебя это точно проклятие. Ты ведь не маятник. Ты… — Артемий задумался, подбирая сравнение. — Юлия иногда говорила, что я камертон. Может, дело в этом? Как-то настроилась в унисон, да так и зазвучала… — Ева села на диване, тряхнула головой. — А у тебя такого не было? — Качелей настроения? Нет. — А что было? Артемий чертыхнулся про себя. Он не собирался этого рассказывать. — Оставлю при себе. — Оставь, если хочешь. Хотя мне интересно! Но я потерплю. Пойдем, наверное, к Омуту? Я не хотела замутнять его своей тяжелой головой, но теперь мне получше. — Расскажи, где ты был, пока тебя не было, — попросила Ева. Она лежала на полу, опустив руку в воду, и перебирала там пальцами, словно гладила невидимого зверька. — Да где я мог быть? Последние дни здесь, в городе. Принимал в больнице... сейчас вот просто ходил по улицам. До того — с Укладом. — Ты ходишь туда и сюда? Как иголка, которая сшивает части в одно целое? Неудивительно, что ты так устаешь. Город наш — неподатливый материал. — Ничего, срастается потихоньку. Хотя — что уж там, дыр еще полно. И сквозит из них заметно. — А где ты видел дыры? — Ева подняла любопытный взгляд. «Ей и правда стало легче. Вот и хорошо». — Ты бывала в Земле? — Только в «Разбитом сердце». Довольно давно, наверное. Тогда оно только-только открылось. — Ну вот там и есть дыра, например. В форме человека. Кабак-то работает, только… — …без Андрея — не то, — закончила Ева. — И без Петра. И без всей Сонной группы. — Всё так, маргаритка. Сквозняк там. И в Неводе — такой же сквозняк. Не пахнет больше ни табаком, ни одеколоном, ни мелом. Только старыми книгами да ветром с реки. — Я очень скучаю по Юлии, — почти беззвучно произнесла Ева. Ладонь, все еще погруженная в воду, на миг сжалась в кулак — и снова расслабилась. — Я думала, она будет тут всегда. «А Даниил увез ее с собой». — Ты чего это? Плачешь? — Артемий придвинулся ближе, взял за плечо, осторожно погладил. Голубые глаза мокро блестели. Пара капель упала в воду Омута, от них пошли мелкие круги. Ева шмыгнула носом, судорожно вздохнула. Гаруспик вдруг почуял ее запах: полевые травы, медовая сладость мешается с горечью. Горечи было больше. И… сталь? — Ложись рядом? — позвала она, и Артемий почему-то послушно лег рядом прямо на доски. — Я хочу обнять тебя, — сказала Ева, и Артемий кивнул. Ева прильнула к нему близко-близко, теплая, влилась в его тело, будто делала это уже много раз. Опустила ему на грудь тонкую руку, еще влажную от воды, и Артемий взял ее в свою ладонь прежде, чем успел об этом подумать. Оба молчали, напряженно дыша. Артемий слышал, как бьется ее сердце. Звук не был похож на привычное сердцебиение — так, ритмично и размеренно, раскачивается маятник часов.