Пустая осень

— Смотри. Это еще одно упражнение. Я еще не делала такого. Не знаю, можно ли его в принципе сделать в одиночку... Дай руку. Стеклянные шарики. Много, целая горсть. Даже в огромной ладони Артемия они еле помещались. Во время эпидемии — целое сокровище. — Откуда ты их берешь? — Кого, шарики? — удивилась Ева. — Как все: меняю у детей. Они сейчас часто приходят к пруду, ждут, пока лед станет твердым и можно будет на нем играть... — Нет, я про твои... упражнения. Что это за наука? — Это Симон разрабатывал. Не сами упражнения, а принципы. Звук, отражения, запахи... но главный вектор — стремление. Без него всё это — просто набор вещей. Понимаешь? — Не сказал бы. Я, Ева, до сих пор не очень-то уверен, что ищу тут, в твоем Омуте. — Но знаешь, что что-то ищешь, – возразила Ева. — Я думаю, глагола достаточно. А теперь — смотри... слушай. Она открыла крышку старого фортепиано — гаруспик всегда был уверен, что оно находится здесь только ради красоты, — пробежалась по клавиатуре. — Мы играем этот этюд вдвоем. Слушай и вступай, когда покажется правильным... У Евы было столь сосредоточенное и серьезное лицо, что Артемий промолчал о том, что в жизни ни на чем не играл. Тем более — на горсти стеклянных шариков. Ева начала. Несколько нот. Фраза. Еще одна. Вступил Артемий. Щелкнуло стекло о стекло, потом еще раз — в странный, аритмичный такт. Он не знал, как он это делает. Безмолвное, еле видимое соткалось над водой Омута. Взгляд каре-зеленых глаз. Выражение лица меняется едва не ежесекундно. Высокомерие. Удивление. Любопытство. Усталость. Ярость. Отчаяние. Упрямство. Осторожность. Деловитость. Торжество. Страсть. Показалось? Теперь ноты растянулись, медленные-медленные, уже не похожие ни на одну музыку, что Артемий слышал когда-либо. Беззвучное, полупрозрачное. Шевелятся губы. Артемий не слышит, но узнает эту фразу. «Иди-ка сюда...» Кровь бросается Артемию в лицо, алеют щеки, он пропускает вдох — и пропускает свой точный, короткий звук — и видение вдруг меняется, на лице — страх, облегчение, слезы, и беззвучный шепот — если всмотреться, не перепутать: уже не Артемию: «Ты здесь. Ты здесь. Ты здесь. Ты со мной...» Артемий отшатнулся, рука дрогнула — шарики с цоканьем покатились по полу, некоторые попадали в воду. Ева повернулась. — Ничего страшного, что с первого раза не получилось. Ты что-нибудь испытал странное? Артемий кивнул. Его сердце бешено колотилось. Он постарался собраться: — Что-то получилось. Что это всё значит? — Ты знаешь, что, — ответила ему Ева. — ...мне жаль. — Я умерла тогда. А он меня вернул. — А потом уехал. — А потом уехал. И не вернется. — И не вернется. *** — Стеклянные шарики надо собрать со дна Омута, — заявила Ева. — Они там вовсе не нужны. — Кому они там мешают, Ева? — Дому. Артемий не нашелся, чем возразить. — Вода холодная, я не хочу туда лезть. Может, ты сможешь это сделать? — Смочь-то смогу, но… Точно это нужно, не может лета подождать? — Если бы могло, я бы тебя не беспокоила. В холодной воде действительно непросто искать стеклянные шарики, я ведь не зверь какой, — Ева опять выглядела очень серьезной. — Но Омуту это очень нужно. — Ну, раз нужно… — пробормотал гаруспик. *** Потом Ева заварила ему горячий чай с крапивой и выдала полотенце — такое огромное, что могло бы служить одеялом. — Хочешь лечь наверху или со мной? — А как ты хочешь? — Еще не знаю. — Тогда я лягу наверху, Ева. — Спокойных снов. — Спокойных, Ева.