Пустая осень

— Я помню, как однажды утром ты вышел из комнаты Даниила хмурый, как туча, и кинул на меня такой взгляд, будто сейчас вскроешь меня живьем. Я почти чувствовала, как моя теплая кровь струится по платью. Ты разрезал меня этим взглядом и ушел. Я спросила у Даниила тогда, не боится ли он оставаться с тобой наедине. А он задумался, а потом ответил, что боится, но не поэтому. — А почему? — Он не сказал. Теперь ты. «Я помню...» — и первое, что придет. — Я помню... — протянул Артемий. — Я помню, как ты пришла однажды в госпиталь. Даниил вел прием, а ты его ждала. Три часа ты стояла на пороге. Тебе предлагали пройти, присесть, а ты говорила «спасибо, я подожду здесь». Стояла и всё смотрела на сцену, будто в настоящий театр пришла. Как он снует то за ширму с больными, то обратно. — Я помню, как ты пришел первый раз в Омут. Искал Даниила, а сам был весь в крови. Мрачный, страшный... Я испугалась и от страха нахамила тебе. Думала, ты меня убьешь, а Даниил придет, увидит мое тело и не будет знать, что делать. А ты просто нахамил мне в ответ и ушел. Я тогда еще не знала, что ты всех спасешь, так что вымыла за тобой пол и выкинула тряпку... — Как так, Ева? У тебя все воспоминания про меня — о том, что я мрачный убийца? — Артемий хотел пошутить, но вышло криво: его задело. — Нет, конечно! Только некоторые. Просто эти самые крупные. Мы ведь не очень-то много виделись... Давай, твоя очередь. — Я помню, как первый раз переночевал в Омуте. Зашел тогда заполночь. Больше суток не спал, чуть стоя не уснул, и Даниил предложил остаться до рассвета, отдохнуть. Сам спал в кресле, меня положил на кровать. И вот встаю я утром, а он уже ушел куда-то. Спускаюсь вниз, а там ты. Протягиваешь мне кружку с кофе. И улыбаешься. И улыбка у тебя чисто как у ребенка, светлая-светлая... Это тебя Даниил попросил меня кофе напоить с утра? — Конечно. И сказал, чтобы я тебя не боялась. Потому что ты в первую очередь врач, какие бы слухи наши темные горожане не распускали. А еще — что тебе из-за этих слухов тяжело приходится, а человек ты хороший и небезынтересный... Артемий закашлялся, пытаясь скрыть смущение. — Что, так и сказал? — Ну, я вот так помню. В этом упражнении не так важно, как было на самом деле. Важно, как ты можешь об этом вспомнить, — Ева закрутила вокруг пальца нитку бус. — Почти всегда в воспоминаниях возникают погрешности, это потому что время течет сквозь них и вымывает детали, как вода глину из русла реки. Если ты умеешь рассказать одно воспоминание одинаково два раза, то это уже прогресс, Симон говорил — этим задается вектор. Если три раза — возникает плоскость. И на ней уже можно конструировать... — Ничего не понимаю ни в математике, ни в конструкции, — вздохнул Артемий. — Конструировать что? — Можно Покой. А можно... — Ева задумалась. — ...непокой, — подхватил гаруспик. — Этим и занимаемся с тобой. Сплошной непокой. Скажи, что хоть тебе становится легче от этих воспоминаний? Потому что мне что-то не становится. — Я хочу тебя утешить, а язык не поворачивается тебе солгать. Нет, мне тоже не становится, — Ева отвела взгляд. — Но эти упражнения ведь не для того, чтобы стало лучше. Они — чтобы разобраться, разглядеть. А когда разберемся, и в сердце станет спокойнее. — Надеюсь, что так... Ева, а у тебя бывает, что вроде как вспоминаешь что-то одно, а воспоминания лезут совсем разные, хотя вроде и об одном и том же? Ева рассмеялась, и ее смех отразился от изогнутых стен звонким эхом. — Ну конечно! Я же столько лет здесь живу! Здесь воспоминания ведут себя вообще за пределами всякого там закона, я не знаю, почему. Пропадают, завихряются, раздваиваются, рифмуются. Мне с этим легко, я не держусь за них... — она вдруг замолчала. — Раньше не держалась. Теперь же... — А я не знаю, как это — не держаться за воспоминания. Мое прошлое — это я. Не только мое личное, а вообще — всё. Когда я был внутри тела Земли, то видел, как прошлое держит мир. В буквальном смысле, Ева, — Артемий наклонился к Омуту, зачерпнул ладонью воды, обтер лицо, чтобы чуть успокоиться. — А сейчас я не могу сказать, точно ли со мной было то, что было, шудхэр... Ева понимающе кивнула. — Давай упражняться дальше. Симон еще объяснял мне про упражнения так: это как шлифовка призмы. Если умеешь зафиксировать в памяти неподвижную точку, то сможешь смотреть на одну и ту же вещь сразу под разными углами. И выбирать, что оставить. Только... я лишь теоретически про это знаю, мне никогда такое не было нужно. Всё со мной происходило само. — Твоя очередь, басаган, — Артемий откинулся на спину и уставился в белый потолок. — Я помню, как однажды я услышала, как вы с Даниилом вместе пришли в Омут. Я тогда засиделась допоздна, уже разошлись все посетители — помнишь, какие толпы народа тут бывали? Все ходили мрачные, только и разговоров было, что скоро прибудет инквизитор и всех перевешает. Даже дети были хмурые, я за весь день не услышала ни одного веселого голоса. Но когда пришли вы, я услышала смех. Его… и твой. Вы смеялись, когда поднимались по лестнице, и когда были наверху, смеялись тоже. Долго, пока не уснули. Я не могла до этого представить тебя веселым. Я тогда уснула спокойная...