Пустая осень

Из осени ушли последние остатки золота, незаметно стали тихой сепией; затем исчезла и она. Снег всё никак не шел, в степи полегшие под дождями травы лежали плотным бурым слоем, а над ними дул безжалостный северный ветер. В городе топили печи, и на улицах горьковато пахло дымом, и это каждый раз напоминало Артемию о чуме. Он прогонял эти мысли. Они со Спичкой законопатили окна, но это не слишком-то помогло. По дому оба ходили, закутавшись в шерстяные одеяла, и чаще обычного пили горячий чай за столом. — Люди жмутся друг к другу, — рассказывал Спичка. — Зайдут в лавку, а потом стоят у прилавка чуть ли не по часу. Заходят в Управу узнать, нет ли чего нового, а потом топчутся в приемных. Не хотят уходить. А кто семейные, те наоборот, будто совсем из домов не выходят. А в Шэхене как? — Сидят по юртам, у огня греются. Сам сходил бы да посмотрел. — Пойду, когда ты пойдешь. — Значит, завтра. Соберись, зайду за тобой с утра. — Как зайдешь? А ночевать ты опять не дома собрался? А кому я суп готовил? — Повозмущайся тут мне еще. Где надо, там собрался. — А, — Спичка посопел. — Понятно всё с тобой. Опять к этой пойдешь? Артемий сделал вид, что не услышал. — Зря ты туда ходишь. — Тебя не спрашивал, — Артемий поднялся со стула, аккуратно сложил одеяло и вышел в прихожую. Спичка вздохнул, совсем по-взрослому. — Приходи пораньше, а? *** — Привет, Артемий! — Ева подбежала к нему с порога и потянулась, будто хотела обнять, — но, смутившись, остановилась на середине. — Проходи... смотри, что у меня сегодня появилось! — Привет, маргаритка. Что такое? — Артемий только успел скинуть теплую куртку, как Ева, чуть не подпрыгивая, схватила его за руку и потащила куда-то вглубь дома. «В Омуте дубак... а ладошка совсем теплая». — Посмотри. Чудесная, правда? Я никогда еще ее не видела! — девушка наконец остановилась у одной из многочисленных дверей, той, что была приоткрыта. За дверью располагалась небольшая комната. Первым в глаза бросался огромный камин, в котором плясало пламя. Свет исходил только от него — в остальной комнате было темно. Перед камином лежал огромный ворсистый ковер, изукрашенный извилистыми линиями. Белые стены, маленькие круглые окна под самым потолком. И по стенам… — Ого, — гаруспик цокнул языком. — Знаю одного, кому бы понравилось. Ева покивала. — Такая странная, правда? Интересно, кто здесь жил... видимо, это было раньше, еще до меня. Не знаю, зачем тут столько зеркал. Большие и маленькие, все квадратные, все в лаконичных деревянных рамах, десятки зеркал висели на стенах, отражая друг друга в темноте. Из-за них комната казалась больше, чем на самом деле. — Посидим сегодня здесь, хорошо? — предложила Ева. — Давай, — кивнул Артемий. Ева улеглась на ковре перед камином. Гаруспик сел рядом, протянул руки к огню. — Уф, замерз. Ты как здесь? — Тебе нравится комната? — невпопад ответила Ева. — Хм. Как сказать. Знаешь, это всё что-то такое… Каинское. Зеркала эти, отражения. Я к другому привык. — Ты же в Столице жил, говорят? Неужели не привык? — А ты была в Столице, Ева? Нет там ничего похожего. Может, пара сооружений найдется, да и те наверняка стаматинские. — Да? Я никогда не хотела в Столицу, но воображала о ней как раз иное. Будто бы там все из стекла, и стали, и обсидиана, блестящее и холодное. Целый город — как скальпель… Артемий догадывался, откуда она могла взять сравнение со скальпелем. — Скажешь тоже. — А какая она тогда? — Пожалуй что из камня. И электричества. Вечерами — свет, много света. Фонари горят, фонтаны сияют... Людей много. Трамваи. Не знаю, что еще. На наши края непохожа. — Красивая? — Кому как. По мне, так красивая, но, — Артемий задумался, подбирая слова, — злая. — Не верю тебе. Если бы была злая, почему тогда... — Потому что иначе быть не могло. Ева хотела что-то ответить, но промолчала. Уставилась в огонь, сощурившись и прикусив губу. Гаруспик разглядывал ее лицо, и вдруг поймал себя на желании прикоснуться, убрать за маленькое ушко выбившуюся прядь, погладить по голове. — Как ты живешь, Ева? — спросил он осторожно. — Зима уже почти пришла. Как ты тут проводишь дни и ночи? — Я... много сплю. Смотрю сны. Играю музыку, читаю книги. И почти не выхожу из дома, соседские дети бегают для меня в лавки... Всё как раньше, до чумы. — Время — по кругу... И не скучно тебе? — Столько лет не было скучно, а теперь вдруг должно стать? — улыбнулась Ева. Артемий присмотрелся внимательней: что там, за рассеянной улыбкой? Ева повернулась к нему — и вдруг одним движением переместилась ближе, положила голову на его колено. Гаруспик замер, боясь шевельнуться. — Ты как кошка, — пробормотал он. — Так и есть, — рассмеялась Ева. — Что за дом без кошки? Только вот из Омута все сбегали, сколько я их не приглашала, не живется им здесь. Приходится самой. Артемий молчал. Собственные руки показались тяжелыми, огромными. — Не бойся, — просто сказала Ева. Он осторожно прикоснулся, провел — и, поддавшись порыву, зарылся пальцами в золото ее волос. «Такие мягкие, энэ зүүдэн шэнги...» Он гладил их, чувствуя, как снова сжимается горло, и не в силах остановиться. Ни одна травинка в степи никогда не была такой шелковой и нежной к его пальцам. «Он тоже так их гладил? Не мог не. Если сама пришла на колени — как тут удержаться...» — Я хотела показать тебе, как было со мной. — Уверена? Делить такое... — Я чувствую, что получается неровно, если я про тебя знаю, а ты про меня нет. Или ты не хочешь знать? — Хочу или не хочу — какая разница. Тиимэл байха ёhотой, Ева. Так нужно. — Тогда смотри не на меня, а выше. Видишь, зайчики от огня? Пляшут на потолке...