Глубоко в лесу

После ухода Кенни в доме повисла та тяжелая, липкая тишина, которая бывает перед грозой. Алекса сидела, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку на стене. Боди мерил шагами кухню, от плиты до окна, от окна до двери, как зверь в клетке. А я смотрела на лестницу, ведущую на второй этаж, и думала о комнате, залитой кровью. О девочке, которая открыла окно. Об отце, который не уследил. Мне не нравилось это место. Я ненавидела его так, как раньше ненавидела только яркое солнце — глухо, бессильно, с осколками стекла внутри. Здесь всё было неправильным: воздух слишком плотный, тишина слишком громкая, а люди говорили о смерти так, будто речь шла о погоде. «Если не закрыть окно — умрёшь». «Если выйти ночью — умрёшь». «Если поверить голосам — умрёшь». Смерть здесь стала бытовой принадлежностью, как ложка или табуретка. И всё же я не могла отвести взгляда. Не могла перестать думать. Что это за место? Откуда взялись камни с символами? Почему монстры не могут войти без приглашения? И главное — что связывает всех, кто здесь застрял? Может грехи? А от чего бежала я? От родительской любви, которая душила? От строгости, переплавившейся в стальные канаты? От сценариев, которые за меня написали задолго до моего рождения? Или от того, что случилось с Кристианом? Я тряхнула головой, отгоняя мысли. Не сейчас. — Я наведу порядок наверху, — сказала я, вставая. Голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Ви, там же… — начала Алекса. — Знаю. — Я не дала ей договорить. — Не могу там спать. Не могу знать, что это рядом. Пойду отмою. Алекса хотела возразить, но Боди положил руку ей на плечо и покачал головой. Я нашла чулан под лестницей, низкую, пыльную дверь, которую мы сначала приняли за стену. Внутри пахло сыростью, старой тканью и чем-то металлическим. Ведёрко ржавое, но целое. Тряпки серые, когда-то бывшие белыми, с въевшимися пятнами, которых не отстирать. Тяпки две штуки, с короткими черенками, больше похожие на скребки для льда, чем на садовый инвентарь. Я набрала воды из крана на кухне, холодной, пахнущей железом. Ведёрко наполнилось до краёв, и я понесла его наверх, стараясь не расплескать. В комнате было тихо. Свет падал из окна сквозь щели в ставнях, и в этих жёлтых полосах медленно кружилась пыль, единственное живое движение. Кровать стояла всё так же, серое покрывало, пятна на изголовье. Стена за ней была бурой, почти чёрной в некоторых местах, с потёками, застывшими в вертикальные ручьи. Я начала с изголовья. Тёрла, нажимая всем телом, пока дерево не заскрипело под тряпкой. Кровь засохла глубоко, въелась в поры, не хотела отпускать. Пришлось скрести тяпкой, ребром ладони, ногтями. Я не думала о том, чья это кровь. Не позволяла себе представить, как девочка кричала, звала отца, тянула руки к окну. Я просто тёрла. И тёрла. И тёрла. Вода в ведре стала бурой. Я сменила её трижды. Потом ещё дважды. Пол под кроватью был в запёкшихся лужах, их пришлось отскребать тяпкой, кусок за куском, как старый линолеум. Я работала молча, сосредоточенно, почти медитативно. Боль в спине, боль в пальцах, солёный пот на губах, всё это отодвигало страх на задний план. Здесь и сейчас я была не жертвой. Я была той, кто наводит порядок в чужом горе. И это давало иллюзию контроля. Когда стена стала чистой, ну, почти чистой, просто старой и пыльной, я застирала постельное бельё. Серые простыни, наволочки, пододеяльник, всё пошло в таз с холодной водой и хозяйственным мылом, которое я нашла там же, в чулане. Вода становилась мутной, потом бурой, потом снова мутной. Я полоскала, выкручивала, вешала на верёвку во дворе, рядом со своими (чужими) вещами. К вечеру комната была чиста. Не стерильна, запах смерти не выветривается за один день, но больше не кричала. Кровать стояла с голым матрасом, дожидаясь сухого белья. Стена была бледно-серой, как и все остальные. Если не знать — не догадаться. Я вышла на крыльцо, вылила последнее ведро в канаву. Руки у меня дрожали, то ли от усталости, то ли от нервов. Пальцы были красными, ссаженными, под ногтями чёрная кайма. Весь день Боди пропадал в участке. Он вернулся, когда солнце уже клонилось к закату, длинные тени тянулись от домов к лесу. Увидел меня на крыльце, кивнул устало, но одобрительно. — Я наверх, — сказал он. — Посмотрю, что ты там сделала. Я не пошла за ним. Осталась сидеть, глядя на маму Лейлы, которая вышла вытряхивать ковёр, второй раз за день, будто это был единственный способ сохранить нормальность. Через пару минут Боди спустился. Встал напротив меня, скрестив руки на груди. В его глазах было удивление. — Ты это сделала, — сказал он. — Всю комнату. Одна. — Я не одна, — ответила я. — Ты был в участке. Алекса… она не смогла бы. Он помолчал. Потом сел рядом на край крыльца, так близко, что я чувствовала тепло его плеча. — Ты молодец, Ви, — сказал он тихо. — Серьёзно. Не каждый бы взялся. Я пожала плечами, но внутри что-то дрогнуло. Тепло. Глупое, не вовремя. — Нашёл что-нибудь? — спросила я, чтобы перевести разговор. Боди оглянулся на дверь — Алекса была внутри, на кухне, грела воду для чая. — Кое-что есть, — сказал он вполголоса. — Шериф показал старые записи. Даты. Имена. И заметил одну вещь… Он запнулся, и я почувствовала, он не хочет говорить при Алексе. Не хочет пугать её ещё больше. — Что? — спросила я. — Все, кто пропал в лесу за последний год, — он понизил голос почти до шепота, — перед исчезновением говорили про свет. Про какой-то свет в глубине. Бойд думает, это может быть выходом. — Или ловушкой, — сказала я. — Или ловушкой, — согласился он. Повисла пауза. Я смотрела на лес, который темнел с каждой минутой, и чувствовала, как он смотрит в ответ. — Нас только трое, — сказала я негромко. — Больше никого. Если мы не докопаемся до правды — никто не докопается. Им здесь жить. Они привыкли. А мы — нет. Боди повернулся ко мне. В сумерках его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева. — Поэтому мы будем искать, — сказал он. — Утром бегаем, днём собираем информацию, вечером сравниваем. Ты со мной? Я посмотрела на свои руки, красные, с чёрной каймой под ногтями. На них была чужая кровь, которую я отмывала весь день. И на секунду мне показалось, что это не смывается. Что я тоже часть этого места теперь. Но я кивнула. — С тобой, — сказала я. — С вами. Алекса вышла на крыльцо с двумя кружками травяного чая, пахнущего мятой и чем-то горьковатым. — Вы чего там шепчетесь? — спросила она, щурясь. — Обсуждаем завтрашнюю пробежку, — сказал Боди, беря кружку. — Держись, сестрёнка, завтра встаём рано. — Ужас, — простонала Алекса, но улыбнулась. Мы сидели втроём на крыльце, смотрели, как закат догорает за лесом, и молчали. В этом молчании не было ни страха, ни надежды, только вязкое, тягучее ожидание. А потом из леса донёсся первый звук. Не крик, не шорох. Просто тихий, мелодичный смех ребёнка. А затем звон колокола. Мы замерли. Боди встал, подошёл к двери, проверил замок. — Пора внутрь, — сказал он. — Заходите. Быстро. Я поднялась, стряхивая невидимую пыль с колен. На пороге обернулась в последний раз на лес, который уже утонул во тьме. Смех повторился. Ближе. Я шагнула за дверь, и Боди закрыл её за мной. Засов лязгнул, как приговор. Ночью мне снова снился кошмар. Я снова стояла в том коридоре — бесконечном, чёрном, пахнущем сырой землёй и чем-то ещё, чем-то забытым. Но в этот раз здесь не было дверей. Не было лампочек под потолком, не было тусклого света, не было даже пола под ногами — только липкая, вязкая тьма, в которой я проваливалась с каждым шагом. Единственным источником света стали красные глаза. Они висели прямо надо мной, огромные, размером с лобовое стекло, с вертикальными зрачками, которые пульсировали в такт моему сердцу. Они не моргали. Они следили. За каждым моим движением, за каждым вздохом, за каждой мыслью, которую я пыталась спрятать. Я не могла пошевелиться. Не могла крикнуть. Только стояла и смотрела в эту багровую бездну, а где-то изнутри, из самой глубины черноты, полз тихий шепот, многоголосый, шипящий, как змеиное гнездо. Он повторял одно и то же, раз за разом, с нарастающей настойчивостью: — Какой грех ты совершила? Какой грех? Какой? Я хотела ответить, но нечем. Рот зашит невидимыми нитками, язык прирос к нёбу. Только слёзы текли по щекам, и красные глаза следили за каждой каплей. Это не нормально! — закричала я внутри себя. — Это не может быть нормальным! Проснулась я от резкой боли в колене. — Чёрт! — вырвалось у меня, и я подскочила на кровати, вцепившись в одеяло. Рядом Алекса дёрнула ногой во сне ещё раз, уже слабее, и перевернулась на другой бок, что-то бормоча. Наверное, ей тоже что-то снилось. Мы все здесь видели дурные сны. Может, это место само высасывало их из земли и вкладывало в головы спящих. Я села, потирая ушибленное место. Комната утонула в сером предрассветном полумраке, не ночь, но ещё не утро. За ставнями ни звука. Тишина стояла такая плотная, что закладывало уши. Проваливаться в новый кошмар мне совсем не хотелось. Красные глаза всё ещё стояли перед внутренним взором. Я тряхнула головой, встала, нащупала босыми ногами холодный пол. Подошла к окну, заглянула в щель между досками. Лес. Тишина. Никаких людей на улице. Только деревья, неподвижные, чёрные, и где-то далеко, почти на горизонте, бледная полоска, где небо начинало светлеть. «Может, это всё бред?» — подумала я. — «Может, Боди был прав насчёт эксперимента? Спецэффекты, скрытые камеры, актёры, которые играют погорельцев? Может, родители устроили это, чтобы проверить меня на прочность?» Но даже когда я думала это, я не верила. Слишком настоящей была боль в ссаженных пальцах после отмывания крови. Слишком настоящим был запах старого горя в этой комнате. Слишком настоящими были глаза Бойда, уставшие, глубокие, в которых не было ни капли фальши. Боди спал в этот раз на голой кровати в первой комнате — той, которую я отмыла. Он лежал на спине, подложив под голову свёрнутую куртку, и дышал тяжело, с присвистом. Во сне он казался моложе и беззащитнее. Я задержалась на секунду в дверях, глядя, как вздымается его грудь, потом пошла дальше. Я тихонько выскользнула из спальни, стараясь не разбудить Алексу. Лестница привычно скрипнула под ногой, я уже знала, на какие ступеньки наступать, чтобы звук был тише. Свет на кухне я не стала включать, хватило бледных лучей, пробивающихся сквозь занавески. Окна здесь были заколочены не так тщательно, и в щели просачивалось молочное, предутреннее сияние. Налила стакан воды из-под крана. Холодная, металлическая, с каким-то привкусом, к которому я уже начинала привыкать. Опустошила двумя глотками, горло обожгло, но это было приятно. В старом холодильнике остались остатки вчерашнего ужина, то, что Алекса принесла из закусочной. Кусок чёрствого хлеба, завёрнутый в салфетку. И замороженный кусок мяса какой-то, наверное, свинины, твёрдый, как камень. . Я отщипнула пальцами хлеб, пожевала. Потом поднесла мясо ко рту, откусила и чуть не сломала зуб. Пришлось ждать, пока оно оттает во рту, превращаясь в холодную, солоноватую жижу. Это не те ужины, которые мне готовил личный повар, мерзость… Ела я без аппетита, механически. Просто чтобы заполнить пустоту внутри. Ту, которую не заполнял ни сон, ни вода, ни даже страх. И вдруг в этой тишине, абсолютной, ватной, предрассветной, послышался голос. Снаружи. Сначала я решила, что показалось. Что это кровь шумит в ушах или отголоски кошмара. Но голос повторился громче, отчётливее. Кто-то шёл по улице и напевал, не мелодию даже, а какой-то бессвязный, рваный мотив, который то взлетал, то падал в гортанный кашель. А потом мужской голос закричал так, что стёкла в доме задрожали: — Моя дочь! Моя дочь погибла! Вы слышите?! Моя девочка! Я рванула из кухни в гостиную, к окну, которое выходило на улицу. Прильнула к щели между досками. Там, посреди улицы, стоял мужчина. В одной рваной майке, босиком, с всклокоченными седыми волосами. Он раскачивался взад-вперёд, обхватив себя руками, и кричал в пустоту: — Я готов идти к ней! Слышите?! Я готов! Она одна там, совсем одна, в лесу… я не уследил… я не уследил! Он упал на колени, и из его горла вырвался звук, не плач, не вой, а что-то среднее, то, что бывает, когда человек разрывается изнутри. Моё сердце замерло, как и дыхание. Я перестала существовать на мгновение, превратилась в глаза, которые смотрели, и в уши, которые слышали хруст утренней тишины. К этому мужчине, оборванному, стоящему на коленях посреди пыльной улицы подошли двое. Они выглядели как люди. Сначала, только как люди. Женщина в старомодном платье, с кружевным воротником и длинной юбкой, какие носят на костюмированных вечеринках или в дешёвых фильмах ужасов. Мужчина в синем костюме, с галстуком, завязанным узлом, идеально выглаженный, будто только что вышел из офиса. Их кожа была бледной, но не моей болезненной белизной, а какой-то фарфоровой, искусственной, кукольной. И глаза. Чёрные глаза. Без белков, без радужки, без света, две дыры в форму лица, в которые заглядывает пустота. И улыбки. Слишком широкие, слишком ровные, слишком… радостные. — Заберите меня! — закричал мужчина, протягивая к ним руки. В его голосе не было страха. Только отчаянное, слепое облегчение. — Заберите меня к ней! Я готов! Женщина в старомодном платье улыбнулась шире так, что уголки губ разорвались, потекли чёрной, густой жидкостью. Она бросилась на него с лёгкостью, которой не бывает у живых существ. Одним плавным движением, почти танцевальным, вцепилась ему в плечи. Я услышала треск. Не крик, мужчина не успел закричать. Треск ломающихся костей, мокрый звук раздираемой плоти, хруст, похожий на то, как ломают курицу на куски. Женщина разрывала его тело с какой-то страстной, жуткой аккуратностью. Её пальцы, тонкие, с длинными ногтями, входили в него, как в масло. Кровь брызнула во все стороны. А мужчина в синем костюме, улыбаясь всё той же нечеловеческой улыбкой, наклонялся и подбирал куски. Отрывал от них что-то, лоскуты одежды, ошмётки кожи и подбрасывал вверх. Они кружились в воздухе, как конфетти на детском празднике, падали ему на плечи, на голову, и он поднимал лицо к этому кровавому дождю, ловил его открытым ртом. Я смотрела на это и не могла дышать. Лёгкие отказывались работать, сердце колотилось где-то в горле, в глазах темнело. Но я видела. Видела каждую деталь, каждый оторванный палец, каждый осколок черепа, блестевший на раннем солнце. И тогда что-то во мне щёлкнуло. Я откинула щеколду, пальцы скользили по металлу, не слушались, дрожали. Дёрнула ручку. Дверь распахнулась, ударившись о стену. Я выскочила на улицу, в этот утренний, ещё холодный воздух, и закричала. Крикнула так, что горло разорвало: — НЕТ! Ужас — вот что я испытывала. Не страх, не отвращение. Ужас в чистом виде, первобытный, ледяной, тот, который выключает разум и оставляет только голое, животное «почему». Двое монстров повернулись ко мне. Женщина вся в крови, с куском чужой плоти, зажатым в зубах, медленно выпрямилась. Мужчина перестал ловить конфетти, и его чёрные глаза, как две глубокие скважины, уставились прямо в мои. — Виолетта, — сказали они одновременно. Голоса звучали в унисон, сладко, ласково, как у родителей, которые наконец дождались ребёнка домой. — Мы так рады видеть тебя! Женщина сделала шаг ко мне. Её разорванные губы шевелились, складываясь в слова: — Мы так долго ждали. Ты такая красивая. Такая бледная. Иди к нам. Не бойся. Мы не сделаем тебе больно. Мы сделаем тебя частью праздника. Её рука — красная по локоть — потянулась ко мне. Я стояла как вкопанная, не в силах пошевелиться, не в силах закрыть дверь. Ноги приросли к крыльцу, язык превратился в кусок льда. И вдруг чья-то рука, тёплая, живая, с сильными пальцами схватила меня за шиворот и рванула назад. Я упала спиной на пол прихожей. Надо мной мелькнуло перекошенное лицо Боди, потное, с бешеными глазами, с венами, вздувшимися на шее. Он захлопнул дверь с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. Щеколда — раз! Задвижка — два! Цепочка — три! — и всё это за какие-то две секунды. Боди тяжело дышал, привалившись спиной к двери. Видимо, сбежал с лестницы, перепрыгивая через ступеньки. Взгляд у него был бешеный. Он повернулся ко мне медленно, как заводная кукла, и я увидела, как трясутся его руки. — Ты что творишь? — Голос сорвался на хрип, почти на крик, но он сдержал его, выдавил сквозь зубы. — Ты что творишь, Ви?! Тоже хочешь стать куском мяса? Хочешь, чтобы я потом подбирал тебя с земли? Я не могла ответить. Не могла сказать ничего. Только смотрела на него снизу вверх, и слёзы горячие, предательские, давно сдерживаемые, хлынули из глаз. Всё моё тело трясло крупной дрожью, и я не могла её остановить. — Я… — начала я и запнулась. Голос прозвучал чужим, детским, сломанным. Я заплакала. Не от обиды, не от испуга даже, от чистого, первобытного ужаса, который вдруг нашёл выход. Картина, которая только что развернулась на улице — прямо у нашего двора, в двадцати шагах от крыльца, — стояла перед глазами, как застывший кадр. Женщина, разрывающая тело. Мужчина, играющий с кровавым конфетти. Их чёрные глаза. Их сладкие голоса: «Виолетта, мы так рады видеть тебя». Это было мерзко. Это было отвратительно. Это было по-настоящему. Боди медленно сполз по двери, сел рядом со мной на пол. Его ярость уходила, оставляя место такой же дрожи, я видела, как ходит ходуном его кадык. Я уткнулась лицом в колени. Плечи ходили ходуном. Я не могла успокоиться, всё внутри кричало, рвалось наружу, требовало вернуться в Лос-Анджелес, в нормальную жизнь, туда, где монстры бывают только на экране. Но Бойд говорил правду. И Кенни. И Лейла. И все, кто здесь был, каждый, кого мы встретили, говорили правду. И я только что увидела эту правду своими глазами. — Прости, — прошептала я, не поднимая головы. — Я не знаю, что на меня нашло. Я увидела… я не могла… я просто выбежала. — Знаю, — ответил Боди тихо. — Ты не виновата. Никто не готов к такому.

***

Когда солнце поднялось настолько, что залило улицу жёстким, белым светом, твари ушли. Не спеша, вразвалочку, как гости, которым не хочется покидать хорошую вечеринку. Женщина в старомодном платье поправила воротник, мужчина в синем костюме отряхнул лацканы. Они переглянулись, улыбнулись друг другу, всё теми же нечеловеческими, рваными улыбками и шагнули в лес. В ту же секунду, как их силуэты растворились между деревьями, воздух будто выдохнул. Стало легче. Но ненадолго. Они оставили после себя кровавую кашу, которая когда-то была человеком. Я стояла на пороге, вцепившись в дверной косяк. Боди вышел первым выставив руки вперёд, хотя оружия у нас не было. Он осматривался по сторонам, поворачивая голову то влево, то вправо. На улице было пусто, только алая лужа, растёкшаяся по пыльной земле, и то, что в ней плавало. Я не стала вглядываться. Не могла. Из соседних домов начали выходить люди. Сначала по одному, потом парами. Они выглядели уставшими, заспанными, но не испуганными. Скорее привыкшими. Кто-то стоял на крыльце, сложив руки на груди, кто-то качал головой, кто-то крестился. Они наверняка проснулись от криков, от того страшного «Заберите меня!», которое ещё звенело в ушах. Но никто не вышел раньше. Никто не попытался помочь. Потому что знали — нельзя. И вдруг тишину разорвал визг. Пронзительный, истошный, от которого у меня волосы встали дыбом. Из крайнего дома выбежала женщина, грузная, в ночной рубашке, с растрёпанными седыми волосами. Она бежала через всю улицу, не глядя под ноги, не боясь поскользнуться в этой грязи. Бежала и орала: — ПИТ! ПИТ! НЕТ! НЕТ, ГОСПОДИ, НЕТ! Она рухнула на колени прямо перед тем, что осталось от мужчины и зарыдала. Её огромные плечи ходили ходуном, она обхватила себя руками и раскачивалась взад-вперёд, как та, кто молится пустоте. — Питер, — сказал кто-то из соседей тихо. — Добрый был мужик. Пил, конечно, но добрый. Старый полицейский «Форд» с приспущенным колесом подкатил к месту трагедии. Бойд вышел первым, сосредоточенный, собранный, как на параде. Кенни следом, бледнее обычного, но держался. Они подошли к останкам, постояли молча. Бойд что-то тихо сказал помощнику, я не расслышала. Потом шериф повернулся к женщине. Она всё ещё рыдала, уткнувшись лицом в ладони. Бойд опустился на корточки рядом с ней, взял её за руку. Сказал что-то негромко, монотонно, как читают отходную. Женщина подняла голову. Её лицо было мокрым, опухшим, почти неузнаваемым. Она кивнула, позволила поднять себя и, шатаясь, пошла в сторону участка, держась за руку шерифа. Он вёл её, не оборачиваясь. Кенни остался. Он подошёл к нам — к Боди и ко мне, — и я заметила, что он старается не смотреть на землю у своих ног. — Вы видели? — спросил он. Без вступления. Голос чуть хриплый, профессиональный. — Видели, — ответил Боди. — Он вышел на дорогу. Кричал, чтобы его забрали. Потом пришли они. — Двое, — добавила я. — Женщина в старом платье и мужчина в синем костюме. Кенни кивнул, будто узнал описание. — Чёрные глаза? — Чёрные, — подтвердила я. — И улыбки до ушей. — Она разорвала его голыми руками, — сказал Боди. Голос его звучал ровно, но я видела, как побелели костяшки на сжатых кулаках. — А второй собирал куски и подбрасывал. Как конфетти. Кенни закрыл глаза на секунду, потом открыл. — Это их почерк, — сказал он. — Они не просто убивают. Они играют. Им нравится, когда смотрят. Им нравится, когда боятся. — Он посмотрел на меня. — Ты в порядке? — Да, — соврала я. — Просто… первый раз такое вижу. Кенни понимающе кивнул. Я не стала рассказывать про то, как выбежала на улицу. Как закричала «Нет!». Как монстры назвали меня по имени и позвали с собой. Это было слишком личным. Слишком страшным. И слишком глупым, Боди и так наорал на меня. Не хватало, чтобы Кенни тоже прочитал нотацию. — Бойд захочет поговорить с вами позже, — сказал Кенни. — Запишет ваши показания. На всякий случай. Иногда детали помогают предсказать, кто следующий. — Предсказать? — переспросил Боди. — Да. У них есть любимчики. Те, кого они высматривают. Те, кто сам к ним тянется. — Кенни бросил взгляд на дом, где жила рыдающая женщина. — Они используют слабость, — сказала я. — Они используют всё, — поправил Кенни. — Страх. Горе. Надежду. Любовь. Всё, что делает человека человеком. Он попрощался и пошёл помогать Бойду, в стороне уже собирались зеваки, обсуждали, качали головами. Женщину увели, останки накрыли какой-то тряпкой. Теперь это место выглядело просто как мокрое пятно на дороге, если не знать. — Заходи, — сказал Боди, тронув меня за плечо. — Нам нужно поговорить. Я зашла в дом, и ноги подкосились сами собой, не упала только потому, что успела схватиться за стену. Ладонь скользнула по шершавым обоям, и я кое-как доковыляла до дивана, рухнула на продавленные подушки. Колено ныло там, куда ночью прилетело от Алексиной пятки, уже расплывался синяк, лилово-синий, с желтоватыми краями. Я машинально потёрла его через ткань шорт, и боль отозвалась в позвоночнике. Боди ходил по кухне туда-сюда, не в силах успокоиться. Его шаги гремели по половицам, и каждый раз, когда он проходил мимо окна, его фигура заслоняла полоски утреннего света. — Это безумие, — сказал он громко, не скрывая дрожи в голосе. — Просто безумие. Мы видели это своими глазами, и это не сон, не галлюцинации, не декорации к фильму. Это… — он запнулся, подбирая слово, но так и не подобрал. Сверху послышалось шарканье, Алекса спускалась, ещё сонная, неуклюжая, волосы торчат во все стороны. Она дошла до середины лестницы, зевнула, потерла глаза и вдруг увидела дверь. Не саму дверь, а то, что за ней осталось. — Что… — начала она, но голос сел. Потом увидела щель между досками, в которую просвечивала улица, — и оттуда, с улицы, всё ещё доносился запах. Алекса взвизгнула. Коротко, остро, как порезалась. — Что там случилось?! — крикнула она, сбегая по оставшимся ступенькам. — Что это за запах? Почему вы оба такие? Боди схватил её за плечи, усадил на стул, потом сел рядом и заговорил. Рассказал про мужчину, про двух монстров, про их чёрные глаза и игру в конфетти. Про то, как я выбежала на улицу. Про то, как он меня затащил обратно. Алекса слушала, открыв рот, и с каждой секундой её лицо становилось всё белее. Под загаром проступала мертвенная бледность, веснушки казались чужими пятнами. Я сидела на диване, нервно дёргая ногой, здоровой, потому что больную было больно трясти. Дрожь подступила снова, теперь не от холода, а от того, что внутри всё кипело, и некуда было выплеснуть это кипение. Я сжимала пальцы в кулаки, разжимала, сжимала снова. Руки были холодными как лёд. Боди закончил рассказ и вдруг резко встал, подошёл к двери, со всей силы хлопнул ею так, что задребезжали стёкла в заколоченных окнах. Щеколда звякнула. Засов лязгнул. Он отделил нас от улицы, от запаха, от мокрого пятна на земле. — Мы сейчас же пойдём искать выход отсюда, — сказал Боди, поворачиваясь к нам. Его глаза горели — не красным, как у тех тварей, а каким-то своим, внутренним огнём, от которого становилось не по себе. — И мы его найдём. Я не собираюсь здесь оставаться. Не собираюсь ждать, пока кто-то из нас… — он не договорил, махнул рукой. Я напряглась. Внутри всё восстало против этой самоуверенности. Люди здесь умирают. И наверняка не один раз пытались найти выход. Десятки, сотни людей до нас бегали по этим тропам, шарили по лесу, рисовали карты, молились, проклинали и никто не ушёл. Никто. Я потерла больное колено. Оно ныло, пульсировало, и каждый удар отзывался в зубах. — Я не смогу бегать несколько дней, — призналась я тихо. — Нога болит. Синяк, наверное, глубокий. Но я буду стараться. Ходить смогу. Медленно, но смогу. Боди посмотрел на меня, и его взгляд смягчился самую малость, но я заметила. — Главное — живая, — сказал он. — С остальным разберёмся. В дверь постучали. Все трое вздрогнули, этот звук уже врос в нервную систему, как предупреждение об опасности. Но голос снаружи оказался знакомым: — Это Кенни. Можно? Боди открыл. Помощник шерифа стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу. Он переводил взгляд с меня на Боди, с Боди на Алексу и остановился на моём лице. — Виолетта, — сказал он, — ты бледная даже для тебя. Нога болит? Бойд видел, как ты хромала. — Синяк, — ответила я, не вдаваясь в подробности о том, что синяк — от пинка во сне, а не от монстров. — У нас есть врач, — сказал Кенни просто. — Кристи. Она быстро тебя подлатает. Компресс, мазь — и через день будешь бегать. Я не стала спорить. Поднялась, опираясь на подлокотник, сделала шаг, колено прострелило, и я поморщилась. — Я провожу, — Кенни подставил плечо. — Недалеко. Мы вышли на улицу. Я старалась не смотреть на то место, где лежала накрытая тряпкой лужа, и на вытоптанную траву, где коленопреклонённая женщина оставила глубокие ямки в земле. Солнце уже поднялось высоко, и под его лучами мир казался почти нормальным. Кенни вёл меня медленно, соразмеряя шаг с моим. Здание, похожее на больницу, стояло в конце улицы, рядом с закусочной, одноэтажное, с покосившимся крыльцом, но с чистыми окнами. Белая краска на фасаде облупилась, но внутри, должно быть, было опрятно. Мы поднялись на крыльцо, и Кенни открыл дверь. — Кристи! — крикнул он в полумрак. — У нас пациент! Из глубины выбежала девушка. Кудрявая, мелкие, тугие завитки каштановых волос торчали во все стороны, будто она только что сняла шапку. На ней был синий халат, застиранный до бледности, и резиновые шлёпанцы на босу ногу. Лицо круглое, с веснушками по всему носу, с большими карими глазами, в которых светилось что-то живое, тёплое. — О, новенькая! — воскликнула она и улыбнулась. И тут я заметила. Кенни, который до этого был собранным, деловитым, вдруг стал каким-то… растерянным. Уши его порозовели, он отвёл взгляд в сторону, начал теребить пуговицу на рубашке. Улыбка Кристи была обращена ко мне, но он смотрел на неё так, будто видел солнце в первый раз после долгой зимы. Он был влюблён. Это было написано на его лице так же отчётливо, как символы на камнях. И от этого зрелища мне вдруг стало тепло. Посреди всей этой смерти, крови и чёрных глаз, маленький, живой, человеческий огонёк. — Присаживайся, — Кристи указала на кушетку, застеленную чистой простынёй. — Показывай, что у тебя. Я села, вытянула ногу. Кенни остался стоять у двери, засунув руки в карманы, и я почти физически чувствовала, как он смотрит не на меня, не на колено, а на её кудряшки, на её пальцы, которые осторожно ощупывали мой синяк. — Ничего страшного, — сказала Кристи. — Обычная гематома. Я сделаю компресс, дам мазь. Через пару дней забудешь. — Спасибо, — сказала я. Кристи ушла в соседнюю комнату за бинтами и лекарствами. Кенни кашлянул в кулак, посмотрел в потолок, потом на меня. — Она хорошая, — сказал он тихо, как бы оправдываясь. — Я вижу, — ответила я и улыбнулась — в первый раз за это утро. Не широко, краешками губ, но искренне. Кенни смутился ещё больше и уставился в пол. Кристи наложила повязку, тугую, пахнущую мятой и ещё чем-то травяным, дала маленькую банку с мазью и строго наказала менять компресс два раза в день. Я кивнула, поблагодарила и вышла из больницы одна. Дверь за мной закрылась с тихим, каким-то домашним скрипом, и я осталась на крыльце, щурясь на солнце. Оно уже поднялось высоко, и даже через солнечные очки мир казался выбеленным, плоским, ненастоящим. Я медленно зашагала в сторону закусочной. Колено ныло, каждый шаг отдавался тупой пульсацией, но терпеть было можно. Главное двигаться. Если остановлюсь, начну думать. А думать о том, что случилось сегодня утром, не хотелось совершенно. Запах еды доносился из закусочной ещё с улицы, жареный лук, бекон, свежий хлеб. Желудок скрутило, но не от голода, а от тошноты. Кусок в горло не лез после утренней картины, перед глазами всё ещё стояла женщина в старомодном платье, её разорванные губы, чёрные глаза, и красный дождь, кружащийся над синим костюмом. Но Кристи сказала: «Ты обязательно должна перекусить. Вечером будут похороны. Тебе понадобятся силы». Я не спросила, чьи похороны и так знала. Питера. Я толкнула дверь закусочной. Внутри было людно, человек десять, не меньше, сидели за столиками, пили кофе, тихо переговаривались. Никто не смеялся. Никто не повышал голос. Утро здесь начиналось с траура, даже если хоронили не своего. Я взяла поднос, на автомате положила тарелку с овсянкой, кусок хлеба, кружку травяного чая. Села за свободный столик у окна, принялась ковыряться ложкой в каше. Овсянка была пресной, переваренной, комковатой, но это было не важно. Я просто водила ложкой по кругу, подносила ко рту, жевала, глотала. Вкуса не чувствовала. Дверь снова скрипнула. Я подняла глаза, вошёл Бойд. Он заметил меня сразу, кивнул и направился к моему столику, не спрашивая разрешения. Сел напротив, положил на стол свои большие, тёмные руки. — Как нога? — спросил он. — Нормально. Кристи сказала, через пару дней пройдёт. — Хорошая девушка, — он взял мою кружку, сделал глоток чая, потом поставил обратно, будто имел на это право. — Давай, Виолетта, рассказывай. Что ты видела сегодня утром? Я вздохнула. Устала повторять, но понимала, что надо. Бойд записывал, хотя блокнота у него не было. Просто слушал, запоминал, задавал уточняющие вопросы, как выглядели монстры, что говорили, как двигались, сколько времени прошло от первого крика до появления. — «Виолетта, мы так рады видеть тебя», — процитировала я, и по спине пробежал холод. — Они меня знают. Они знают моё имя. Бойд кивнул спокойно, как будто ничего нового не услышал. — Они знают имена всех, кто здесь был, есть и будет, — сказал он. — Это их оружие. Не принимай на свой счёт. Но я не могла не принимать. Слишком личным было это обращение. Слишком интимным, как будто они ждали меня специально. Бойд задал ещё несколько вопросов, про Боди, про Алексу (не выходили ли они на улицу, не звали ли их, не пытались ли вмешаться), про то, закрылась ли дверь сразу. Я отвечала односложно, машинально, продолжая ковырять овсянку. В какой-то момент он понял, что больше ничего не вытянет, и замолчал. — Похороны в шесть, — сказал он, поднимаясь. — Мы придём, — ответила я. Он проводил меня до дома. Шли молча, он широким, размеренным шагом, я прихрамывая, иногда опираясь на его руку, когда колено простреливало особенно сильно. У крыльца Бойд остановился, посмотрел на дверь, на камень, подвешенный над притолокой, потом на меня. — Не выходи больше на улицу, когда они там, — сказал он тихо. — В следующий раз я могу не успеть. — Я поняла, — ответила я. Он кивнул и ушёл в сторону участка. Я зашла в дом. Тишина. Ни Боди, ни Алексы, видимо, ушли изучать территорию, как и планировали. Я осталась одна в этом чёрном доме, с его скрипучими половицами и зашторенными окнами, с запахом старого дерева и чужого горя, который никак не выветривался. Села на диван, поджала под себя здоровую ногу. В голове было пусто и шумно одновременно, мысли метались, как мухи в банке, не находя выхода. А потом вдруг, без всякой связи я задумалась. О том, что сказал Кенни про людей, которые здесь застревают. О том, что почти все они хотели сбежать от чего-то. От долгов, от насилия, от себя. И ещё он сказал: «Лес даёт то, что ты ищешь. Но не то, что хочешь». А что, если всех местных объединяют не просто желания побега? Что, если их объединяют грехи? Настоящие, тяжёлые, те, от которых не убежать даже в другую реальность? Я сжала пальцами край дивана. Вспомнила родителей, их любовь, их строгость, их требования. Вспомнила себя на съёмочной площадке, улыбающуюся, послушную, удобную. Вспомнила Кристиана — брата, который ушёл два года назад, и вину, которую я носила в себе каждый день, потому что не успела, не смогла, не была рядом. — Какой грех ты совершила? — прошептал голос в голове. Мой собственный.