Глубоко в лесу

Боди и Алекса вернулись к обеду — уставшие, вымотанные, с покрасневшими от ветра лицами. Они скинули кроссовки у порога и прошли на кухню, молча налили себе воды из кувшина. Боди пил жадно, запрокинув голову, кадык ходил ходуном. Алекса опустилась на стул, положила голову на сложенные руки. — Опять наткнулись на дерево. — начал Боди, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Лежало поперёк дороги, как в первый раз. Мы обошли его — и через пять минут снова вышли к нему. Будто оно двигается. Или мы ходим по кругу. Они были вспотевшие, несмотря на прохладу, и явно грустные, не просто уставшие, а раздавленные той тихой, вязкой безнадёгой, которая здесь пропитывала всё. Я посмотрела на них и сказала то, что должна была сказать: — Вечером похороны. Того парня, Питера. Алекса вздрогнула, подняла голову. Боди кивнул. К вечеру мы переоделись. Я надела чёрное платье, то самое, которое Боди нашёл на складе. Лён приятно облегал тело, длинные рукава скрывали бледные руки, юбка почти до пят шуршала при ходьбе. Алекса натянула тёмные брюки и водолазку, Боди свою льняную рубашку. Мы вышли на улицу и молча пошли к закусочной, где уже собралась толпа. Человек сорок, почти всё население города. Они стояли плотной группой у края дороги, где вырыли неглубокую яму. Тело Питера, вернее, то, что от него осталось, обмыли и уложили в деревянный гроб. Сколоченный наспех из досок, пахнущих свежей стружкой, он выглядел слишком маленьким для взрослого мужчины. Я смотрела на этот гроб и не могла поверить, что внутри человек, которого ещё сегодня утром разрывали на части. Шериф Бойд вышел вперёд. Он был без формы, в простой тёмной рубашке, с закатанными рукавами. Встал у изголовья, обвёл взглядом толпу. — Мы собрались здесь, чтобы проводить Питера, — сказал он негромко, но голос его разносился далеко, потому что все молчали. — Он был слаб. Он сдался. Но это не значит, что мы должны следовать его примеру. Мы должны помогать друг другу. Не терять надежду, даже когда вокруг происходит то, что не поддаётся пониманию. Даже когда кажется, что всё кончено. Он помолчал, опустил голову. Кто-то в толпе всхлипнул, та самая женщина, которая утром бежала через улицу. Её поддерживали под руки две соседки. — Помните: пока мы вместе — мы живы. Пока мы не сдаёмся — у нас есть шанс. Бойд отступил на шаг, и двое мужчин начали опускать гроб в землю. Земля была сухой, комковатой, с трудом принимала в себя то, что осталось от человека. Я поправила чёрное платье, воротник немного давил, хотя сидело оно идеально. И тут я заметила. На другой стороне улицы, чуть поодаль от основной толпы, стояла группа молодых людей. Человек десять — пятнадцать. Они не смешивались с остальными, держались особняком, и их одежда была чище, ярче, чем у горожан. Джинсы без дыр, футболки без пятен, у девушек лёгкие платья, у парней кожаные куртки. Они смотрели на церемонию, но без той скорби, что читалась на лицах остальных. Скорее с любопытством. Как туристы, которые пришли посмотреть на местный обряд. Жильцы поместья на холме. Доннина коммуна. Я переводила взгляд с одного на другого, пока мой взгляд не остановился на нём. Темнокожий парень, крепкий, широкоплечий, с коротко стриженными волосами и цепким, изучающим взглядом. Он стоял чуть в стороне от остальных, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на меня. Не на гроб, не на шерифа, на меня. Выделялся он не только статью, но и какой-то особой, напряжённой энергетикой, как человек, который постоянно ждёт подвоха и готов к нему. Эллис. Я вспомнила, что женщина Донна говорила про сына Бойда. Тот самый, который сбежал в поместье. Который «очень счастлив у них». Судя по тому, как он смотрел на отца, стоявшего у могилы с поникшими плечами, счастье его было не таким уж безоблачным. А потом я почувствовала и другие взгляды. Люди из поместья разглядывали меня всю с ног до головы. Мои белые волосы, заплетённые в тугую косу. Бледную кожу, которая светилась в сумерках, как луна. Красноватые глаза за солнцезащитными очками, я не сняла их даже на похоронах, потому что солнце ещё не село. Некоторые впервые видели альбиноса вживую. Я привыкла к таким изучающим взглядам — в Лос-Анджелесе, на съёмочных площадках, на улицах, в супермаркетах, люди всегда оборачивались. Но здесь, в этом сером, выцветшем мире, моя белизна казалась почти неприличной. Гроб опустили в землю. Женщина заплакала громче. Кто-то бросил горсть земли, она глухо стукнула по крышке. Начали расходиться. Я заметила, как из толпы отделился один человек. Высокий мужчина, с седыми висками и усталым, но живым лицом. Он ни с кем не прощался, просто повернулся и быстрым, почти нервным шагом направился к небольшому одноэтажному домику в стороне от дороги. Над дверью тускло горела лампочка, и снизу, из-под двери, пробивался жёлтый свет. Не знаю почему, но я пошла за ним. Ноги сами понесли меня через дорогу, мимо расходящихся людей, мимо Эллиса, который проводил меня взглядом, мимо Боди, окликнувшего: «Ви? Ты куда?» Я не ответила, просто шла за этим мужчиной, чувствуя, что он ведёт меня туда, где можно спрятаться от всего этого на несколько минут. Дверь открылась и я шагнула внутрь. Оказалось, это был бар. Ну, или подобие бара. Небольшая комната со стойкой из тёмного дерева, парой столиков у стен, тусклым светом и запахом старого виски, смешанного с табачным дымом. Полки за стойкой ломились от бутылок разных форм, размеров, с этикетками на разных языках. Откуда всё это здесь я не стала спрашивать. Мужчина зашёл за стойку, встал напротив меня. Я села на высокий табурет, кожзам на сиденье был потрескавшимся, но мягким. Он не спросил, чего я хочу. Просто взял бутылку без этикетки, налил в толстостенный стакан янтарную жидкость и подвинул ко мне. Я взяла стакан, поднесла к носу. Запах: дуб, дым, что-то сладкое, похожее на карамель. Залпом опустошила. Обожгло горло, растеклось тёплой волной по пищеводу, ударило в голову — приятно, расслабляюще. Это оказалось очень даже не плохим напитком. Не изысканным, не коллекционным. Я редко пила в прошлой жизни, только на званых ужинах, где родители подавали к столу дорогие вина, которые полагалось смаковать, делать глотки и говорить: «Божественно». Здесь не нужно было притворяться. Просто пить и чувствовать, как свобода тонкой, колючей струйкой входит в кровь. — Том, — представился мужчина, вытирая стакан полотенцем. Движения у него были отточенные, привычные, как у человека, который занимался этим всю жизнь, а не только здесь. — Виолетта, — ответила я, ставя пустой стакан на стойку. Том кивнул, не глядя на меня, и продолжил протирать и без того чистую посуду. — Тот мужик, — сказал он глухо. — Питер. Он был моим другом. — Голос его дрогнул, но он сжал челюсти и продолжил. — Он вышел ночью отсюда. Из этого бара. Сказал, что пойдёт домой, а я не уследил. Выпустил его, хотя знал правило. Чёртово правило, которое все знают наизусть. — Это не ваша вина, — сказала я. — Чья же? — он поднял на меня глаза — серые, усталые, с красными прожилками. — Его? Он был не в себе. Я не знала, что сказать. Слова поддержки, которые я пыталась подобрать, казались пустыми, чужими, не про это место. — Он больше не страдает, — выдохнула я наконец. Том посмотрел на меня, криво усмехнулся и снова отвернулся к полкам. Дверь за моей спиной скрипнула. Я обернулась, в бар входил тот самый темнокожий парень, сын шерифа. Он остановился на пороге, привычно щурясь на тусклый свет, потом подошёл к стойке и сел через один табурет от меня. — Том, виски, — сказал он. Том молча налил, подвинул стакан. Парень повернулся ко мне, протянул руку: — Эллис. А ты — та самая новенькая. Альбинос. Виолетта, да? — Да, — я пожала его ладонь. — Слышал про вас, — он сделал глоток, поморщился — не от вкуса, от мыслей. — Ты быстро бегаешь, говорят. И утром чуть не выскочила под монстров. — Сказали уже всем? — спросила я с горечью. — В этом городе секретов нет, — усмехнулся Эллис. — И уж точно нет в поместье. Донна собирает сплетни, как грибы. Он замолчал, повертел стакан в руках, потом заговорил: — Хочешь, расскажу про поместье? Ты, наверное, уже слышала всякое. Что там секта, что там сумасшедший дом, что там живут без правил и скоро все перемрут. Чушь. Мы просто… не хотим притворяться. Твой шериф Бойд, мой отец, — он сделал ударение на «твой», и в голосе проскользнула горечь, — он считает, что выжить можно только по струнке. Закрывай окна, не выходи ночью, работай, помогай соседям, не задавай лишних вопросов. А мы… — Эллис допил виски, поставил стакан. — Мы решили, что если умирать, то с песней. Если жить — то на своих условиях. Донна даёт нам свободу. Да, мы тоже не выходим ночью — никто не идиот. Но днём… днём мы живём. У нас есть музыка, вино, разговоры до утра. Мы не прячемся по домам в страхе. Мы смотрим на лес и смеёмся. Потому что если не смеяться — то что остаётся? — Страх, — сказала я тихо. — Он остаётся в любом случае. Эллис повернулся ко мне, и в его глазах, тёмных, глубоких, я увидела нечто такое, от чего мне стало не по себе. — Ты права, — сказал он. — Но мы хотя бы выбираем, как с ним жить. Приходи к нам. Не сейчас, когда стемнеет — поздно. Но завтра днём. Посмотришь, как мы живём. Может, поймёшь, что твой дом не обязательно должен быть клеткой. Он поднялся, кивнул Тому. Я осталась сидеть, глядя на свой пустой стакан. — Он хороший парень, — сказал Том. — Злой на отца, но это пройдёт. Или нет. Здесь время лечит по-другому. Я вышла из бара, и дверь за мной закрылась с глухим, утробным стуком. Вечерело. Небо над лесом наливалось густой синью, похожей на чернила, и где-то далеко, за горизонтом, ещё тлела оранжевая полоска заката, последний крик умирающего дня. Колокола ещё не было слышно. Значит, время вернуться домой есть. Я поправила воротник чёрного платья, пригладила выбившиеся из косы волосы и зашагала по пыльной дороге, стараясь ступать ровно, чтобы не бередить больное колено. Но чем дальше я шла, тем страннее становилось вокруг. Улица, которую я запомнила, дома, заборы, крыльца, сушилки с бельём, словно растворилась. Дома, которые ещё час назад стояли плотной стеной, теперь выглядели размытыми пятнами на границе зрения. А когда я подошла к тому месту, где должен был стоять наш чёрный дом с покосившимся забором и сушилкой для белья, его не было. Ничего не было. Пустота. Ровное, серое пространство, где только что высились крыши, теперь зияло провалом. Ни фундамента, ни ступенек, ни замка на двери. — Что за чёрт тут происходит? — прошептала я, и голос мой утонул в тишине, не долетев до собственных ушей. Я обернулась. Позади тоже пустота. Дом, из которого я вышла минуту назад, исчез. Бар, закусочная, участок шерифа, всё исчезло. Осталась только дорога, пыльная, бесконечная, и лес по обе стороны. Я зажмурилась. Сильно, до искр под веками. Открыла. Пустота. Ещё раз, ничего. По спине побежал холодок, ледяной, глубокий, который пробирается под кожу и сворачивается там колючим клубком. И в этот момент где-то вдали — нет, не с той стороны, где должен быть город, а совсем из другой, из глубины леса, раздался колокол. Один удар. Тяжёлый, медный, похоронный. Он ударил по воздуху, и воздух задрожал. Моё сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Нога гудела, синяк пульсировал в такт панике. Куда прятаться? Что делать? Домов нет, людей нет, только лес густой, враждебный, полный теней, которые уже начали шевелиться. Я уже собралась бежать,не важно куда, просто спасать свою чёртову задницу, как сзади послышались шаги. Я обернулась. Трое. Женщина и двое мужчин. Они не были похожи на тех, кого я видела утром, но старомодная одежда, чёрные глаза без зрачков и улыбки до ушей не оставляли сомнений. Эти были из той же стаи. БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯТЬ Женщина в длинном сером платье, с кружевным воротником, седые волосы уложены в сложную причёску. Мужчины, один в жилете и котелке, другой в сюртуке и с тростью. Они шли медленно, плавно, как куклы на невидимых нитях. — Виолетта, — пропела женщина сладким, вкрадчивым голосом. — Куда ты хочешь спрятаться на этот раз? Я рванула. Колено взорвалось болью, но я не остановилась. Бежать, кроме леса, было некуда. Дома исчезли, дорога вела в никуда, а за спиной они. Я нырнула под первые ветки, и лес сомкнулся за мной, как пасть. Густые кроны закрыли небо, темнеть стало мгновенно. Сумерки под деревьями оказались гуще, чем на открытом месте, и я продиралась сквозь них почти на ощупь. Предательские корни выскакивали из земли, чтобы поставить подножку. Кусты хлестали по ногам, цеплялись за подол платья, рвали ткань. Ветви били по лицу, оставляя царапины на щеках и лбу. Я бежала, не разбирая дороги, только вперёд, подальше от этих шагов, которые, как назло, не ускорялись. Они не бежали. Они шли. Спокойно, размеренно, с тем же сладким, терпеливым любопытством. Это была игра. И я была в ней добычей. Всё, что мне удалось найти, невысокую ель с густыми, колючими лапами, почти касающимися земли. Я вцепилась в нижние ветки, подтянулась, перекинула ногу через сук — мать заставила меня отзаниматься гимнастикой пятнадцать лет, и сейчас я была ей почти благодарна. Колено взвыло, но я закусила губу и полезла выше, в густоту, где хвоя скрывала меня целиком. Я засела на толстой ветке, прижавшись спиной к стволу, вжавшись в колючие иголки, которые впивались в руки и шею, но сейчас это было лучше, чем то, что ждало внизу. Шаги приблизились. Затихли. Они стояли прямо подо мной. Я слышала их дыхание. — Виолетта, — позвала женщина. — Мы знаем, что ты здесь. Мы всегда знаем. Я задержала дыхание. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно за километр. Как же страшно! Каждая клетка тела кричала, требовала выбежать, сдаться, лишь бы прекратилось это напряжение. Но я сидела тихо, как мышь, вцепившись в шершавую кору. Я медленно, стараясь не издать ни звука, повернула голову, когда сбоку услышала хруст. Рядом со мной, на той же ветке, сидел мужчина. Он не взбирался сюда, он просто был, как будто всегда здесь сидел, сливаясь с сумерками. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, падающими на лоб. Кожа белая, фарфоровая, холодная, идеальная. Казалось, его вырезали из мрамора и оживили только для того, чтобы пугать. Я почти подумала «вампир» и тут он открыл глаза. Красные. Абсолютно красные, без белков, без зрачков, два тлеющих угля в темноте. Они смотрели на меня в упор, и в них не было ни ненависти, ни голода. Только бесконечное, древнее любопытство. Он улыбнулся. Хищная, острая улыбка, которая обнажила ровные белые зубы, чуть длиннее человеческих, чуть острее. И внутри меня вдруг разлетелись бабочки. Тысячи глупых, идиотских бабочек. Я не могла понять, то ли от страха, то ли от его красоты. От него веяло опасностью, физической, первобытной, которая бьёт в живот и заставляет забыть, как дышать. Аура вокруг него была хищной, как у зверя, который наигрался с добычей и теперь готов нанести последний удар. Его большая рука потянулась ко мне медленно, почти ласково. Я вздрогнула, дёрнулась назад и чуть не сорвалась с ветки. Пятка скользнула по коре, я потеряла равновесие, и в следующую секунду он схватил меня за платье. Прямо на груди, сжал ткань в кулаке и притянул к себе резко, так, что я ударилась грудью о его плечо и почувствовала ледяной холод его тела даже через лён. Он наклонился к моему уху. Я ощутила его дыхание. — Какая же ты грешница, Виолетта, — прошептал он, и в голосе его звучало удовольствие. — Такая юная. Такая белая. Такая… Мои глаза расширились. Я хотела что-то сказать, спросить, закричать, но он разжал пальцы. Я полетела вниз. Ветки хлестали по лицу, по рукам, срывали с меня листья и паутину. Я ударилась спиной о землю так, что воздух вышел из лёгких единым, свистящим выдохом. Боль пронзила позвоночник, в глазах потемнело. Я лежала на мокрой лесной подстилке, хватая ртом воздух, и не могла пошевелиться. — Что ты тут делаешь? — раздался сверху чужой, но живой голос. Я подняла голову. Надо мной стоял мужчина в чёрной одежде, с бледным лицом и светлыми волосами, почти белыми. На нём была пасторская рубашка с воротником-стойкой. В руках он сжимал деревянный крест, не большой, нательный и смотрел на меня не столько испуганно, сколько встревоженно. Он опустился на колени, подхватил меня под спину и поднял на руки. Я даже не успела пискнуть, только выдохнула, когда его ладонь прижала мою голову к его плечу. Он рванул бегом. Лес мелькал мимо, стволы, кусты, корни. Я зажмурилась, боясь открыть глаза. Меня трясло, в голове стучало: «Грешница, грешница, какая же ты грешница». Мы забежали в церковь. Я узнала её, старую каменную церковь на окраине, которую видела, когда мы только попали в город. Теперь она стояла открытой, и на пороге горели две свечи в жестяных подсвечниках. Мужчина перешагнул порог, захлопнул за собой тяжёлую деревянную дверь и только тогда опустил меня на скамью. Я сидела, прижимая руки к груди там, где он держал меня за платье, и пыталась отдышаться. Внутри церкви было темно, но уютно. Пахло ладаном, воском и старым деревом. Маленькие оконца под потолком пропускали лунный свет. Мужчина отошёл, зажёг ещё несколько свечей, и свет разлился по залу. Только тогда я разглядела его, молодой, лет тридцати, со светлыми волосами, зачёсанными назад, и пронзительно-голубыми глазами. Такими чистыми, такими светлыми, что они казались невозможными в этом месте. Я словно увидела своего погибшего старшего брата. Кристиан. Та же линия скул, тот же разрез глаз, та же манера держать голову чуть набок, когда смотришь на кого-то с тревогой. — Вы в порядке? — спросил он, садясь напротив. — Я… — голос сел. — Кто вы? — Отец Дэниел, — представился он. — Я здешний священник. А вы, должно быть, Виолетта. О вас уже все говорят. Страх, который сжимал мою грудную клетку последние полчаса, начал медленно отпускать. Я выдохнула. — Как вы меня нашли? — спросила я. Отец Дэниел опустил глаза. — Я не нашёл. Меня привёл сюда… кто-то. Или что-то. Я молился, и вдруг услышал ваш крик. И понял, что должен идти в лес. — Но там же монстры, — прошептала я. — Вы рисковали. — Риск — это часть веры, — он улыбнулся — грустно, но тепло. — А иногда — просто часть жизни здесь. За стенами церкви послышались шаги. Они обошли здание, замерли у двери, потом отошли. Монстры не могли войти. Камень держал их на расстоянии. — Вы останетесь здесь на ночь, — сказал отец Дэниел, не спрашивая. — Я провожу вас домой утром. Я кивнула, прижимаясь спиной к холодной каменной стене. Свечи мерцали, отбрасывая пляшущие тени на лики святых, написанных на облупившихся иконах. Отец Дэниел сел напротив на деревянную скамью, подвинулся ближе, и в полумраке, где свечи боролись с ночью, его лицо казалось вырезанным из старого янтаря. Луна только начинала подниматься, и её бледный свет просачился сквозь узкое оконце под самым потолком, упал на его волосы и они засветились серебром. В этом сиянии, в этой странной, почти неземной красоте, он выглядел не просто священником. Он казался божественно красивым, таким, какими пишут архангелов на старых фресках: строгих, светлых, немного печальных. Он по-хозяйски взял мою ногу, положил её себе на колено, осторожно поднял платье. Я вздрогнула не от боли, от неожиданности. Его пальцы — длинные, тёплые, с идеально чистыми ногтями скользнули по моей голени, остановились на синяке. Тот разросся с утра, стал багрово-чёрным, с размытыми краями — падение с дерева не прошло даром. — Как вы оказались в лесу? — спросил он, не поднимая глаз. Голос ровный, спокойный, но в нём чувствовалась скрытая тревога. — Разве вы не знаете, что нужно возвращаться в дом, когда гремит колокол? Мне стало стыдно. Жаркая, липкая волна поднялась от груди к лицу, и я обрадовалась, что в темноте не видно моего румянца. Врать не хотелось перед священником, перед этим человеком с глазами, которые видели, кажется, всё насквозь. — Я шла домой, — сказала я честно, глядя на свои руки, сцепленные в замок. — Но дома исчезли. Не было ни нашего чёрного дома, ни соседних — вообще ничего. Только дорога и лес. Я не знала, куда идти. А потом… они пришли. Он поднял голову, и между его идеальных бровей прорезалась тонкая вертикальная морщинка. — Дома не могут исчезнуть, — сказал он медленно. — Это место странное, но оно следует своим законам. Тысячи ночей люди здесь запирались в своих домах, и дома всегда были на месте. Ты уверена, что не ошиблась дорогой? — Абсолютно, — ответила я. — Я вышла из бара, прошла минуту, может, две — и всё пропало. Отец Дэниел замолчал, задумался. Его пальцы машинально гладили край бинта, которым он собирался перевязать мою ногу. Я смотрела на его профиль, чёткий, словно отчеканенный, и вдруг спросила то, что вертелось на языке с первой минуты нашей встречи: — А почему вы такой молодой священник? Он усмехнулся, но эта усмешка запустила во мне что-то странное. Внутри всё свернулось и развернулось обратно, как пружина. Признаться честно, есть у меня тяга к таким обаяшкам. Всегда была. И это место, полное смерти и ужаса, почему-то только обострило это чувство. — Мой отец был священником, — ответил он, разматывая бинт. — Он и мама попали сюда, когда я ещё был в животе. Буквально — она была на девятом месяце, они ехали в свадебное путешествие, и лес решил, что они останутся здесь навсегда. Отец воспитал меня, передал свои знания, посвятил в сан. Я стал священником по его стопам. Я удивилась. От удивления даже приоткрыла рот. — Неужели вы родились в этом ужасном месте? — вырвалось у меня. Дэниел снова улыбнулся шире, теплее, и в этой улыбке мелькнуло что-то мальчишеское, несмотря на его серьёзный сан. — Я не считаю это место ужасным, — сказал он. — Просто здесь есть свои минусы. Но посмотрите, — он обвёл рукой церковь, свечи, каменные своды, — здесь есть и красота. И тишина. И вера. — Но вы же не видели мир! — воскликнула я, подавшись вперёд. — Не знаете, что находится снаружи. Огромные города, океаны, небо, которое не заслоняют эти чёрные деревья. Вы не видели нормальной жизни. Это ужасно. Он аккуратно накладывал бинт на мой синяк, туго, но не больно. Пальцы его двигались уверенно, как у человека, который делал это сотни раз. — Я вижу мир иначе, — сказал он негромко. — Все люди, которые здесь оказываются, рассказывают о нём на исповедях. Они делятся своими историями — о любви, о предательстве, о потерях, о радости. Возможно, это покажется странным для вас, Виолетта, но я знаю куда больше, чем вы. Через чужие исповеди я прожил сотни жизней. Я был и солдатом, и врачом, и матерью, потерявшей ребёнка, и стариком, умирающим в одиночестве. Мир не там, за лесом, — он здесь, в этих стенах. В каждой сказанной мне истории. Я опустила плечи. Мне стало стыдно за свою порывистость, за то, что я так бестактно влезла в его картину мира. — Я не хотела вас обидеть, — сказала я тихо. — Я просто… удивлена. Вы человек, который родился здесь и не проклинает это место. Он понимающе кивнул, закрепил бинт и осторожно опустил мою ногу на пол. — Спасибо, — сказала я, одёргивая подол. Я осмелилась задать ещё один вопрос, тот, который вертелся на языке, но я боялась его произнести: — А где ваши родители? Они тоже живут тут? Дэниел поднялся, подошёл к алтарю, зажёг ещё одну свечу от уже горевшей. Пламя лизнуло фитиль, разгоралось, и в его свете лицо священника стало серьёзным, почти суровым. — Они погибли несколько лет назад, — сказал он почти тихо. — Спасали группу туристов, что случайно оказались здесь. Была авария на дороге — фургон перевернулся, люди получили ранения. Мы все старались вывести их к ближайшему дому, но стемнело рано. Отец и мать прикрывали остальных, шли последними. А когда начинается ночь, даже самая сильная вера не всегда спасает, если ты на улице. Я сглотнула. Горло сдавило. — Мне очень жаль, — прошептала я. Он повернулся ко мне, и его лицо осветила искренняя, мягкая улыбка. В ней не было ни горечи, ни сожаления, только светлая, тихая грусть. — Они в лучшем месте, — сказал он. — Я молюсь за их души каждый день. И знаю, что они слышат меня. Свечи мерцали. Тени плясали по каменным стенам, оживляя лики святых на потемневших иконах. Где-то за дверью, за камнем с символами, выла ночь, но здесь, внутри, была тишина. И покой. Отец Дэниел сел напротив меня, на ту же скамью, только чуть сбоку, и взял мою руку в свои. — Ночь, полагаю, будет длинной, — сказал он. — Вы можете, Виолетта, поделиться своей историей. Не на исповеди — просто так. Иногда рассказать вслух то, что молчало годами, легче, чем держать внутри. Он поднялся, отошёл к небольшому столику в углу и вернулся с глиняной кружкой. Подал мне. Вода была свежей, холодной, с лёгким привкусом мяты, не сравнить с металлической жижей из-под крана в нашем доме. Я отпила, поставила кружку на скамью рядом с собой и начала рассказывать. — Я с детства страдала от солнца, — сказала я. — Вы, наверное, заметили. Кожа почти не вырабатывает меланин, глаза боятся яркого света. Родители не ожидали, что у них родится такой… особенный ребёнок. Мама, правда, быстро взяла себя в руки. Она сказала: «Раз ты не можешь быть красивой на солнце, будешь красивой в зале». Она закаляла мой дух спортом. До пятнадцати — гимнастика, растяжки, шпагаты, падения. Потом легкая атлетика — бег, бег, бег. Я ненавидела каждую секунду, но мать стояла над душой и говорила: «Ещё круг, Виолетта. Ты можешь больше». Я получила травму колена — то самое, которое вы перевязали, оно теперь болит при любой нагрузке, — и мама перевела меня в плавание. Потом добавила фитнес. Всё это время она мечтала сделать из меня звезду. Чтобы я сверкала не на солнце, а под софитами. Дэниел слушал молча, не перебивая, только иногда кивал. — А отец? — спросил он, когда я замолчала. — Отец много работает, — сказала я. — Они с мамой режиссёры. У них своя студия в Лос-Анджелесе. Он… он хороший. Но его всегда не хватало. Съёмки, переговоры, встречи. Я видела его чаще на мониторах, чем вживую. Но он любил меня. Я запнулась. Дэниел ждал. — Был брат, — сказала я, и голос мой сел. — Кристиан. Он погиб несколько лет назад. — Как? — тихо спросил священник. — Утонул, — выдавила я. И замолчала. Почему-то со священником говорить о своей жизни было куда проще, чем с Боди или даже с Алексой. Он не перебивал, не давал советов, не пытался меня утешить банальными фразами. Он просто слушал. И в этой тишине, в этом внимании было что-то целительное. Но про брата я больше не скажу. Не сейчас. Не сегодня. Потому что вслед за воспоминанием о Кристиане пришла тяжёлая, липкая мысль: да, на мне большой грех. Может, поэтому я вообще оказалась в этом месте? Может, лес притянул меня за то, что я сделала — или не сделала — той ночью? И по моей вине здесь теперь Боди и Алекса? Они не заслужили этого. Они просто оказались рядом со мной. С грешницей. Дэниел, должно быть, заметил, как изменилось моё лицо, потому что он положил ладонь на мои сцепленные пальцы. — Виолетта, — сказал он мягко. — Это место не наказывает. Оно не выбирает грешников и праведников. Оно просто… есть. Как лес. Как дождь. Как камень над дверью. Не ищи в нём справедливости. Ищи в себе. Я подняла на него глаза. В полумраке его лицо казалось ещё более прекрасным, вылепленным из света и теней, из чужой боли и своей веры. — А если я не знаю, что искать? — спросила я. — Тогда просто оставайтесь здесь, — ответил он. — До утра. А утром, может быть, вы поймёте. Я поёжилась, подтянула колени к подбородку, и Дэниел молча накинул мне на плечи свой пасторский плащ — тёплый, пахнущий ладаном и старыми книгами. — Спите, — сказал он. — Я посторожу. Я закрыла глаза. Свечи догорали. Красные глаза за дверью ждали. Но здесь, в этом каменном ковчеге, я чувствовала себя почти в безопасности.