Глубоко в лесу

Утром я проснулась и на душе было легко, впервые с того самого дня, когда мы свернули не туда. Солнце через высокие стеклянные окна лилось прямо на лицо, и даже мои боящиеся света глаза не прятались от него. Жёлтые тёплые лучи падали на каменный пол, скользили по скамьям, зажигали искры в медных подсвечниках. Церковь дышала утренней тишиной, и в этой тишине не было места ни страху, ни кошмарам. Дэниел уже не спал. Он стоял у алтаря, тихо перебирая свечи, ставил новые, убирал догоревшие огарки. Услышав моё движение, обернулся, и солнечный свет упал на его светлые волосы, сделав их похожими на расплавленное серебро. — Доброе утро, — сказал он негромко. — Как спалось? — Это первая ночь в этом страшном месте без сновидений, — призналась я, садясь на скамье и кутаясь в его плащ, который так и не сняла за ночь. — Может, мне стоит почаще ночевать в церкви? Он мягко улыбнулся. — Двери всегда открыты для тех, кто ищет покой. Мы вышли из церкви, и только сейчас я смогла разглядеть её как следует. Каменное небольшое сооружение, сложенное из грубых, тёсаных блоков, с остроконечной крышей и крестом на шпиле, стояло на опушке леса. Старинное, с обросшими мхом карнизами и потрескавшимися ступенями, оно выглядело так, будто выросло здесь задолго до того, как лес стал проклятым. Красивое. Удивительно красивое в своей суровой, аскетичной простоте. Мы вышли из леса, и я сразу увидела наш чёрный дом. Он стоял на месте — целый, невредимый, с сушилкой для белья и покосившимся забором. Никаких исчезновений. Никакой пустоты. Из дома выбежали Алекса и Боди. Они рванули ко мне, и я впервые увидела на их лицах не просто тревогу, а настоящую, живую ярость, замешанную на облегчении. — Мы чуть с ума не сошли! — закричала Алекса, бросаясь мне на шею и сжимая так, что затрещали рёбра. — Ты где была, сучка?! Боди подошёл молча, сжал моё плечо так сильно, что стало больно. Глаза у него были красными, то ли от бессонницы, то ли от слёз. — Не делай так больше, — сказал он глухо. — Никогда. Я улыбнулась им, этому утру, тому, что они целы. — Отец Дэниел сказал, что это место меня запутало, — ответила я. — Но оно нашло выход. Я не стала никому рассказывать про человека с красными глазами на дереве. Зачем их пугать ещё больше? У них и так достаточно страхов. Мы отправились на завтрак в закусочную. Я ела молча, слушая, как Алекса и Боди наперебой обсуждают, где могли меня искать, в какие дома стучались, как Бойд пообещал поднять всех на поиски, если я не вернусь к полудню. Я кивала, не вникая. В голове всё ещё стояло лицо Дэниела и те красные глаза, которые шептали мне про грехи. А потом нас проводили на небольшую ферму. Весь день мы убирались и очищали землю, пололи грядки, чистили стойла, таскали вёдра с водой. Ферма оказалась маленькой: всего несколько коров, одна рыжая, две чёрно-белые, и один огромный бык, который смотрел на нас тяжёлым, недовольным взглядом. Не много кур, они разбегались в стороны, когда мы проходили мимо. И даже две свиньи, которые лежали в луже и блаженно похрюкивали. Я не стала задавать вопросов, откуда они здесь. В этом месте вопрос «откуда» терял смысл. Лейла помогала нам, прибежала, когда мы уже взялись за лопаты, и сразу включилась в работу, как будто делала это всю жизнь. Она весело рассказывала про каждого зверя: корову Марту, которая родилась здесь три года назад и была любимицей всех; быка Громобоя, которого все боялись, но он на самом деле «милашка, если не злить»; кур с именами в честь героинь старых фильмов — Мэрилин, Одри и Грейс; и свиней Бонни и Клайда, которые вечно устраивали побеги. — Они у нас знаменитости, — хохотала Лейла, оттирая коровье лежбище скребком. — В прошлом месяце Бонни перегрызла изгородь и убежала в лес. Мы думали, всё, пропала. Но она вернулась через три дня, грязная, худая, но живая. Никто не знает, как. Просто пришла и легла в свою лужу. Я слушала и улыбалась. В этой простой, почти обыденной болтовне было что-то такое, отчего мир переставал казаться полностью безумным. Вечером я вернулась без сил. Каждый мускул болел, ладони покрылись мозолями, спина ныла от согнутой позы. Я быстро ополоснулась в душе — ледяная вода вернула меня к жизни, — переоделась в чистое и вышла в гостиную. Алекса сидела на диване с Боди. Они о чём-то тихо переговаривались, и когда я вошла, замолчали. Алекса отвела взгляд, Боди кашлянул в кулак. — Я хочу сегодня побыть с братом, — сказала Алекса, не глядя на меня. — Мы давно не говорили по душам. — Конечно, — ответила я, и в моём голосе прозвучало больше равнодушия, чем я хотела. Они явно отдалились от меня за эти дни. Слишком много всего случилось, слишком по-разному мы переживали страх. Боди и Алекса искали выход, бегали по утрам, исследовали лес, спорили с Бойдом. А я… я просто пыталась выжить. И, кажется, не справлялась. Но мне было уже плевать. За эти дни они столько раз пытались найти выход, пусть лучше делают это вдвоём. А я просто хочу уснуть. И чтобы меня не трогали. Я поднялась наверх, рухнула на кровать, закуталась в одеяло. Закрыла глаза. Но сон не шёл. Чёрт! Я встала, подошла к окну. Раздвинула штору и замерла. Тёмный лес. Месяц висел низко, огромный, жёлтый, как глаз совы. В его свете деревья отбрасывали длинные, кривые тени, которые шевелились при малейшем дуновении. Всё было спокойно. Даже монстров не было видно, сегодня они, может быть, отдыхали или искали кого-то на другой стороне. Я стояла у окна и разглядывала вид, и только сейчас заметила, что из-за верхушек дальних сосен выглядывает крыша церкви. Та самая, каменная, с крестом на шпиле. Наверное, Дэниелу было привычно жить в таком страшном месте. Он родился здесь, вырос, похоронил родителей и не знал другой жизни. Для него это был просто мир. Со своими правилами. Со своей верой. В сознание врезалось его лицо. Такое красивое, идеальное, вылепленное из света и теней. Светлые волосы, голубые глаза, которые смотрели так, будто видели тебя насквозь и не осуждали. И это проклятое сходство с Кристианом. От одной мысли о нём внутри всё сжалось и тут же разжалось с какой-то тёмной, пульсирующей силой. По телу пробежала горячая волна, и я почувствовала, как мои трусики становятся влажными. Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт! «Грешница», — прошептал голос в голове. Голос того мужчины на дереве с красными глазами. — «Какая же ты грешница, Виолетта». Он был прав. Я стояла у окна в проклятом месте, где люди умирают каждую ночь, и думала не о том, как выбраться, а о священнике, который был похож на моего мёртвого брата. И тело моё отзывалось на эти мысли так, как не отзывалось никогда. Я закрыла глаза, глубоко выдохнула. Сосредоточилась на дыхании — вдох, выдох, вдох. Попыталась представить что-то холодное, пустое, серое. Возбуждение медленно отступало, оставляя после себя горький привкус стыда. Когда я открыла глаза, лес снова был передо мной. Тёмный, залитый луной, красивый в своей пугающей дикости. Я почти успокоилась. И тут я заметила. Где-то между сосен, на границе света и тьмы, что-то мелькнуло. Движение, быстрое, крадущееся. Я пригляделась, пришлось прислониться к стеклу всем лицом, вдавив нос в холодную поверхность, и увидела две яркие красные точки. Глаза. Они смотрели прямо на меня — из глубины, из-за стволов, с того самого места, где вчера стоял мужчина на дереве. Не моргали. Не отводили взгляда. Моё сердце рухнуло куда-то в желудок. Я отдёрнула штору так резко, что ткань треснула. Отшатнулась от окна, прижалась спиной к стене. Шторы дёрнулись, чуть раздвинулись снова, я бросилась к ним, заколотила края, зажала руками, будто могла удержать их на месте. Красные глаза. Они снова смотрели. Знали, где я. Всегда знали. Я закуталась в одеяло, глупо, по-детски, натянула его до самого носа. Села на кровати, поджав колени, и уставилась в тёмный угол комнаты, подальше от окна. Я знала, что одеяло меня не спасёт. Что шторы не остановят их, если они решат войти. Но здесь, в этом убежище из ткани и простыней, было чуть безопаснее. Чуть теплее. Чуть менее реально. Скоро я провалилась в сон — в свой самый большой кошмар, тот, что терзал меня три года. Он приходил не каждую ночь, но всегда в самые уязвимые моменты: когда я была слишком уставшей, чтобы защищаться, или слишком одинокой, чтобы позвать на помощь. И сейчас, после всего, что случилось, он явился снова, как свежая рана. Кристиан сидел на берегу озера. Того самого, где мы купались детьми, где он учил меня нырять, держа за руку и крича: «Не бойся, я здесь!». Теперь он сидел на песке, босой, в своих старых джинсах и выцветшей футболке, и смотрел на воду. Луна отражалась в глади озера, разбиваясь на серебряные осколки, и ветер был тёплым, таким, как в ту ночь, когда всё случилось. Я бежала к нему. Ноги вязли в песке, сердце колотилось где-то в горле, и я кричала, надрывая голос: — Кристиан! Уходи оттуда! Скорее! Пожалуйста, уходи! Он не шевелился. Сидел, глядя на воду, и казалось, не слышит меня. Тогда я побежала быстрее, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Песок набивался в рот, слёзы застилали глаза. Он медленно обернулся. Его голубые глаза, такие же, как у отца, такие же, как у того священника в церкви, сверкнули в лунном свете. Он улыбнулся, той своей тёплой, немного грустной улыбкой, от которой у меня всегда замирало сердце. — Ви, — сказал он. — Ты пришла. — Уходи! — закричала я, протягивая руку. — Пожалуйста, Кристиан, не надо! Он встал, отряхнул песок с коленей, и я почти дотянулась до него, кончиками пальцев, краем ногтя, воздухом между нами. Секунда — и мы в воде. Холодная, чёрная, бездонная, она сомкнулась над головами, лишила дыхания, оглушила. Я вынырнула, хватая ртом воздух, оглядываясь по сторонам. Луна теперь была сверху, крошечная и далёкая, как утерянная монета. Мы плавали в ночной воде, и это было похоже на детство, на те счастливые часы, когда мир был простым и понятным. Но это была не радость. Это был страх. Кристиан шёл ко дну. Не тонул, плавно, невесомо опускался в черноту, как лист, оторвавшийся от ветки. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым. Он смотрел на меня снизу вверх, и губы его шевелились, складываясь в слова, которые я не могла разобрать. — Не надо! — закричала я, нырнула, потянула руку в тёмную воду, пытаясь схватить его, удержать, вытащить. Пальцы сжимались вокруг пустоты. Он уходил всё глубже, а я не могла пошевелиться — ноги сковало ледяным параличом, руки налились свинцом. Я просто висела в воде, беспомощная, никчёмная, и смотрела, как брат исчезает в черноте. И тогда со всех сторон, из воды, с неба, из самой тьмы, зазвучали голоса. Многоголосый хор, нечеловеческий, как вой ветра в печной трубе: — ГРЕШНИЦА! ГРЕШНИЦА! ГРЕШНИЦА! Я проснулась в слезах. Горячие, солёные, они текли по щекам, заливали подушку, и я не могла их остановить, не могла вздохнуть, только всхлипывала и содрогалась, как в лихорадке. — Виолетта! — чьи-то руки трясли меня за плечо. — Проснись, проснись, это сон! Я открыла глаза. Надо мной склонился Боди, растрёпанный, встревоженный, с такими тёмными кругами под глазами, что он казался старше на десять лет. — Тише, тише, — сказал он, прижимая меня к себе, и я вскочила с кровати прямо в его сильные руки, уткнулась лицом в его грудь, впилась пальцами в ткань рубашки. — Всё хорошо. Ты здесь. Ты в безопасности. — Не в безопасности, — выдохнула я сквозь рыдания. — Никто здесь не в безопасности. Алекса сидела рядом на кровати, поджав ноги, и тихо плакала, глядя на меня, она не могла сдержать слёз. Её рыжие волосы слиплись от слёз и пота, и она кусала губу, чтобы не разреветься в голос. — Тебе снова снился Кристиан? — спросила она шёпотом. Я кивнула, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Слёзы не кончались. Они текли и текли, как та самая чёрная вода, которая забирала моего брата. — Он тонул, — сказала я прерывисто. — А я не могла его вытащить. Я смотрела, как он уходит на дно, и ничего не могла сделать. — Это был сон, — повторил Боди, гладя меня по спине. — Только сон. Алекса подползла ближе, обняла меня с другой стороны. Мы сидели втроём на разобранной постели, прижавшись друг к другу, и я чувствовала тепло их тел, живое, настоящее, которое пробивалось сквозь ледяной ужас. — Ложись, — сказал Боди, укладывая меня обратно на подушку. — Мы здесь. Мы никуда не уйдём. Мы легли втроём на большую кровати — Боди с одной стороны, Алекса с другой. Он обнял меня за плечи, она взяла за руку. Между нами не было ни стеснения, ни неловкости, только усталость и общее горе, которое мы делили на троих. Так и уснули.

***

Утром следующего дня, сразу после завтрака, я получила заданиесобрать грибов. Бойд сказал, что запасы в закусочной тают, а лес должен быть щедрым. Мне поручили дойти до церкви и обратно, не сворачивая с тропы, и не задерживаться дольше двух часов. Мысль о том, что я снова увижу Дэниела, меня только порадовала. Я схватила плетёную корзинку, лёгкую, пахнущую ивняком, и почти вприпрыжку пошла к лесу. — Ты сегодня слишком весёлая, — заметила Алекса, жуя остатки яичницы. — Для места, где люди умирают. — Может, мне нравится собирать грибы, — ответила я, не оборачиваясь. Лес встретил меня сырой прохладой и запахом прелой листвы. Ветви ещё блестели от утренней росы, и когда я касалась их плечом, на чёрное платье падали холодные капли. Я сразу стала осматривать землю под соснами, у гнилых пней, в густых зарослях папоротника. Но грибов не было. Ни единого. Только мох, сухие иголки да прошлогодние листья, сворачивающиеся в трубочки. — Ничего себе урожай, — пробормотала я, толкая носком кроссовки гнилой трухляк. — Ничего. Когда я наконец подошла к церкви, сердце почему-то забилось быстрее. Я поправила косу, одёрнула платье, сделала глубокий вдох и обошла здание. Сначала справа, потом слева. Заглянула в маленькое оконце. Постучала в дверь. Никого. Дэниела тут не было. Камин погас, свечи догорели, в воздухе висел только слабый запах ладана, уже выветривающийся, почти невидимый. Видимо, он ушёл по своим делам… Мне стало грустно. До обидного, до сосущей пустоты под ложечкой. Я даже присела на ступеньку, опустила корзинку и некоторое время смотрела на лес, бессмысленно и тоскливо. — Дура, — сказала я себе вслух. — Он священник. У него дела. А ты просто… Я встала, отряхнула платье и пошла дальше, теперь уже не столько искать грибы, сколько просто оттянуть момент возвращения в город. Но чем дальше я уходила от церкви, тем сильнее злилась. Грибов не было. Абсолютно. Я нашла несколько штук каких-то бледных, с тонкими ножками, похожих на поганки. Поднесла к носу, пахли сыростью и червями. Выбросила. Вообще меня бесило, что здесь нужно работать. Да, я привыкла к труду — спорт, репетиции, съёмки, где один дубль мог повторяться двадцать раз. Но такую физическую работу всегда выполняли наши наёмные сотрудники. Садовники, уборщицы, разнорабочие. Я даже не знала, как правильно держать тяпку, пока не пришлось отмывать ту комнату. А теперь собирать грибы, которые, может быть, никто не будет есть. — Ты просто злишься, потому что не удалось встретиться со священником, — прошептала я, и щёки мои предательски раскраснелись. Дэниел. Его лицо, его голос, его руки, перевязывающие мою ногу. Он божественно красив и как жаль, что он святой, что между нами стена из обетов и веры, которую я не разделяю. А то можно было бы… что? Провести весёлую ночку? Я остановилась, прижимая корзинку к груди, и уставилась на тропу, усыпанную иголками. — О чём ты думаешь, Виолетта? — спросила я себя вслух. — Он похож на твоего погибшего брата. Это ненормально. Но мысли не слушались. Они текли вязко, как смола, и в каждой был Дэниел. Его профиль. Его улыбка. Его пальцы на моей коже. Я отошла от церкви уже довольно далеко, метров на двести, и только тогда заметила, что тропа раздвоилась. Одна шла к городу, другая вглубь, к невысокому холму, поросшему молодыми берёзками. Я уже собиралась повернуть обратно, как сбоку, между стволов, мелькнул силуэт. — Дэниел? — крикнула я, вглядываясь в тени. — Это вы? Ответа не поступило. Только ветер шевельнул ветки, да где-то далеко стукнул дятел. Внутри стало не по себе, не тот холодный ужас, который я чувствовала ночью, а какая-то щекотливая, неприятная тревога. Я знала, что монстры выходят только ночью, что днём лес безопасен, насколько это слово вообще применимо к этому месту. Но это место, как я уже убедилась, умело обманывать. Дома исчезали. Дороги петляли. Красные глаза смотрели из темноты даже днём, если ты смотрел достаточно долго. — Эй! — позвала я громче. — Кто здесь? Снова тишина. Потом шаги. Мягкие, вкрадчивые, но не крадущиеся — уверенные, как у человека, который ходит по этому лесу годами. Из-за толстой сосны вышел мужчина. Высокий, темноволосый, в чёрном длинном плаще, который почему-то не цеплялся за ветки. Тот самый. Который сидел на дереве в ночь, когда я заблудилась. Который схватил меня за платье, притянул к себе и прошептал: «Какая же ты грешница». Я хотела броситься прочь, ноги уже напряглись, готовые к бегу, но потом я заметила его глаза. Карие. Тёплые, почти человеческие. Не красные, не пустые, не чёрные. Обычные, живые, с радужкой и зрачками. — Может, тогда ночью мне от страха показалось? — прошептала я себе под нос. Мужчина подошёл почти вплотную так близко, что я почувствовала запах леса: смола, грибы, влажная кора. Он красив, острый подбородок, высокие скулы, чёткая линия губ, изогнутых в лёгкой, насмешливой улыбке. Опасный. Хищный. Но не монстр. — Ищешь еды, грешница? — спросил он, и голос его был низким, тягучим, как патока. Я вскинула голову, стараясь не отступать, хотя всё тело кричало «беги». — Кто ты такой? Ты издеваешься? Ты меня с дерева столкнул! Он выпрямился во весь рост, ещё выше, чем я запомнила, и раскинул руки в стороны, будто показывая себя. — Я тебя спас, — сказал он спокойно. — Спас? — я рассмеялась — нервно, почти истерично. — Ты меня к тварям столкнул! Я чуть не разбилась! Если бы не Дэниел… — Я знал, что тебя ищет тот святоша, — перебил он, и в его голосе прозвучало что-то вроде пренебрежения. — Он всегда приходит, когда кто-то кричит. Особенно красивые девушки. Я надула губы, развернулась и пошла дальше по тропе не туда, где ждал город, а куда-то вбок, просто чтобы не стоять на месте и не чувствовать его насмешливого взгляда. Корзинка болталась в руке, пустая и бесполезная. — Ты идёшь не туда, — сказал он за спиной. — Отстань! — Там грибов нет. Я всё утро проверил. Я остановилась, развернулась. Он стоял на прежнем месте, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с ленивым интересом. Смотрел так, что я чувствовала это от макушки до пяток, от волос до носков кроссовок. Мерзавец. — Почему ты называешь меня грешницей? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем пульс. Он пожал плечами. — Потому что тут все грешники. И ты не исключение. Я прав? Я не ответила. — Откуда ты меня знаешь? — Подслушал, когда вы сюда попали. Бойд и Донна не умеют говорить тихо. — Почему ты прятался в лесу, когда нужно было бежать в дом и искать укрытие? Он усмехнулся и в этой усмешке мелькнуло что-то тёмное, древнее, нечеловеческое. — Мне нравится дразнить этих тварей. По спине пробежал холодок. Я вгляделась в его лицо, красивое, опасное, с острым подбородком, который хотелось провести пальцем, и тонкими губами, сложенными в вечную полуухмылку. Он придавал ему обаяния, того самого, от которого у нормальных девушек подкашиваются колени. Но от него веяло смертью. И чем-то ещё странным, притягательным, как край пропасти, на который заглядываешься, зная, что упадёшь. — Я ищу грибы, — сказала я резко. — Если ты сегодня хочешь ужинать, то придётся помочь. Или проваливай. Он приподнял бровь удивлённо, но с удовольствием. — Грибы? Ты готова идти за мной? — Нет. Но оставаться здесь одной мне не нравится. Он усмехнулся и кивнул куда-то вглубь леса. — Идём. Я знаю одно место. Там их полно. Мы пошли молча. Он шагал впереди, бесшумно ступая по мягкому мху, и я то и дело ловила себя на том, что смотрю на его спину, на широкие плечи, на то, как плащ развевается при движении. И думала: кто он? Почему не в городе? Почему не в поместье? И почему у меня сердце колотится быстрее, чем при виде монстров? Мы вышли на опушку. Небольшую, круглую, поросшую редкими берёзами. А в центре озеро. Такое же, как в моём сне. Чёрная вода, гладкая, как зеркало, без единой рябинки. Отражения облаков плыли по ней медленно, как призраки. Я напряглась. Все мышцы свело, дыхание перехватило. Корзинка задрожала в руке. — Что с тобой? — спросил он, обернувшись. И, не дожидаясь ответа, отошёл на несколько шагов в сторону, открывая пространство, давая мне воздух, возможность выдохнуть. — Ничего, — сказала я, сжимая ручку корзинки. — Просто… похоже на одно место. Не важно. Я опустила взгляд вниз, чтобы не смотреть на озеро и увидела гриб. Большой, крепкий, с коричневой шляпкой. Рядом ещё один. А через шаг ещё три, и дальше, по всему берегу, под берёзами и соснами, целые семейства боровиков, подосиновиков, лисичек. — Боже, да тут их полно! — выдохнула я, опускаясь на колени и срезая первый гриб перочинным ножом, который сунула в карман перед выходом. Я собирала быстро, жадно, почти не глядя. Пальцы мелькали, корзинка наполнялась, и в этом простом, земном действии было что-то умиротворяющее, почти счастливое. Запах грибницы, влажная земля под ногтями, тяжесть добычи в руке — я почти забыла, где нахожусь. Когда корзинка была полной до краёв, я выпрямилась, счастливо улыбаясь, и повернулась, чтобы поблагодарить. Его не было. Пустая опушка. Озеро. Берёзы. Только ветер шевелил траву. Ни следа, ни звука. Как будто он растворился в лесу, как утренний туман. — Эй! — крикнула я. — Ты где? Тишина. Я обернулась несколько раз, обошла опушку, заглянула за ближайшие деревья. Никого. Мне снова стало не по себе. Я быстро зашагала обратно к церкви, крепко сжимая корзинку, почти бегом. Грибы подпрыгивали и терлись друг о друга, издавая мягкий, влажный звук. Дэниел был у церкви. Он разжигал небольшой камин сложенный из камней прямо на улице, у стены, над ним висел чугунный котёл. Увидев меня, он выпрямился и улыбнулся. — А вот и наша грибница, — сказал он. — Я уже начал греться, чтобы приготовить суп. Вы не против? Я поставила корзинку на ступеньки, перевела дыхание. — Я только за. Он посмотрел на грибы, присвистнул: — Откуда столько? Я сегодня ходил в ту же сторону — ни одного не нашёл. — Повезло, — ответила я, опуская глаза. — Наверное, я пошла дальше. — Видно, что дальше. Вы вся в паутине. Он протянул руку и осторожно снял с моего плеча длинную серебристую нить. Я замерла, его пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. В голубых глазах мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать. — Спасибо, — сказала я. Дэниел улыбнулся и это была не просто улыбка, а что-то умопомрачительное, от чего у меня перехватило дыхание и мир вокруг потерял резкость. Его губы изогнулись в мягкой, тёплой дуге, глаза сузились, и на щеках проступили едва заметные ямочки. Если бы он родился в Лос-Анджелесе, а не в этом проклятом лесу, за его внимание боролись бы сотни девушек и не только. Агенты выстроились бы в очередь, чтобы сделать его суперзвездой: лицо журналов, герой романтических комедий, идол подростков. Но он выбрал бога. Или бог выбрал его. И теперь эта божественная красота принадлежала только свечам, ладану и пустым скамьям. Он снова коснулся меня, на этот раз моей разгорячённой щеки. Пальцы скользнули по коже, снимая ещё одну паутинку, невидимую глазу, но ощутимую для его прикосновения. Я не отступила. Не моргнула. Только замерла, чувствуя, как его тепло прожигает меня насквозь. Блять. Я хочу его. Здесь и сейчас. Мысль была грязной, неуместной, кощунственной, но от этого только слаще. Я представила, как разрываю этот воротник, как разлетаются пуговицы его пасторской рубашки, как его руки, которыми он держал свечи и святую воду, сжимают мои бёдра. Он отвернулся мягко, естественно, не замечая моих бесстыдных мыслей. Зачерпнул из моей корзинки горсть грибов, покрутил в пальцах, одобрительно хмыкнул. — Я провожу вас, — сказал он. — Негоже девушке одной по лесу ходить, даже днём. — С радостью, — ответила я, и голос мой прозвучал на октаву выше обычного. Ещё немного времени с этим красавчиком мне не помешают. Чтобы ночью, когда он останется только в моей памяти, можно было сжать одеяло между ног и вспоминать каждое его слово, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение. Мы пошли по тропинке вдоль деревьев. Он шагал рядом, иногда обгонял, придерживая ветки, чтобы не хлестнули по лицу. Лес шумел, птицы перекликались где-то в вышине, и этот шум казался почти нормальным. Почти. — Почему вы и ваши друзья не отправились в коммуну? — спросил он, когда мы вышли на широкую тропу. — Донна принимает всех с распростёртыми объятиями. Там веселее, чем в городе. Я сжала губы, подбирая слова. — Я не знаю, — ответила честно. — Мы пока не решили. Но завтра хочу заглянуть туда. Меня приглашали. — Эллис? — догадался Дэниел. — Откуда вы знаете? — Эллис приглашает всех красивых девушек. Такова его репутация. В его голосе не было ревности, только лёгкое, почти незаметное беспокойство. Или мне показалось? — Думаю, вам бы там понравилось, — сказал он. — Молодёжь, музыка, свобода. Хотя, — он замялся, — я не большой поклонник их образа жизни. Но вы взрослая, сами решите. Я остановилась, повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза, своими белыми, почти прозрачными глазами, которые в этом полумраке, наверное, казались пустыми. — А мне здесь пока нравится больше, — сказала я тихо. — Здесь есть церковь. И священник, с которым приятно разговаривать. Он опустил глаза. На его щеках проступил слабый румянец, едва заметный, но я его увидела. Дэниел засмущался! Этого я и добивалась. — Вы очень любезны, Виолетта, — сказал он, чуть кашлянув. — Но, наверное, нам стоит поторопиться. Ваши грибы ждут. Мы вышли к чёрному дому. Из двери выбежала Алекса, растрёпанная, в резиновых перчатках, с мокрой тряпкой в руках. Она явно вычищала дом: пахло уксусом и мылом. — О, у тебя провожатый! — воскликнула она, бросив тряпку в ведро и вытирая руки о штаны. — А я думала, ты там одна по лесу шляешься. — Это отец Дэниел, — представила я, — местный священник. Дэниел — моя подруга Алекса. Алекса подошла вплотную, протянула руку, и он её пожал вежливо, осторожно, как пожал бы руку любой прихожанке. Но Алекса не отпустила. Она взяла его за воротник игриво, кокетливо, как делала всегда с парнями, которые ей нравились. — Священник, говорите? — протянула она, заглядывая ему в глаза. — А что такой красивый мужчина делает в лесу один? Неужели не нашли себе паству помоложе? Дэниел мягко, но твёрдо освободил воротник из её пальцев. — Моя паства — это все, кто нуждается в утешении, мисс Алекса. И возраст здесь не важен. Мне стало ревностно. Липко, гадко, до тошноты. Алекса всегда получала то, что хотела. Всегда. И сейчас по её взгляду, по её улыбке, по тому, как она наклонила голову и стрельнула глазами, я видела, она хочет его. Она ведь когда-то получила моего брата. Кристиан смотрел на неё так же, как Дэниел сейчас смотрел на неё — растерянно, вежливо, но с лёгким интересом. А я стояла в стороне и молчала, как всегда. Я взяла Алексу под локоть, ту самую руку, которой она ещё секунду назад сжимала воротник святого отца, и мягко, но настойчиво развернула в сторону калитки. — Пойдём, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Надо отнести грибы в закусочную. Бойд сказал, что к обеду их уже будут готовить. Алекса помахала Дэниелу свободной рукой, улыбнулась своей самой лучезарной улыбкой. — Приходите ещё, отец Дэниел! Может, исповедуете меня? Грехов много накопилось. — Я всегда рад помочь, — ответил он, поклонился и пошёл обратно к лесу. Когда он скрылся за деревьями, Алекса наклонилась к моему уху и прошептала: — Ви, он нереальный красавчик. Ты видела эти глаза? Этот профиль? Боже, я бы его… — она не договорила, но я поняла. Моя чрезвычайная скромность и желание всем угождать, въевшиеся в кровь за годы родительских тренировок, заставили меня заткнуться. Я не сказала: «Я увидела его первой». Не сказала: «Он прикасался ко мне, снимал паутинки с моих щёк». Не сказала: «Он смутился от моего взгляда, а не от твоего». Я промолчала. Как всегда. Кивнула, улыбнулась, той самой угодливой, удобной улыбкой, и мы пошли в закусочную, неся впереди корзину с грибами. А внутри у меня всё кипело. Я злилась на Алексу, на себя, на Дэниела за то, что он так чертовски красив, на это место, которое делало всех нас хуже, мелочнее, гаже. Но больше всего я злилась на себя за то, что не сказала ей правду. Ужин получился действительно превосходным. Грибной суп, который сварила кухарка просто таял во рту, густой, ароматный, с нотками чеснока и дикого тимьяна. Я ела медленно, прикрыв глаза, и впервые за долгое время чувствовала не просто насыщение, а удовольствие. Настоящее, почти забытое. После ужина мы завернули в бар вместе, втроём, как в старые добрые времена, когда единственной проблемой было, куда поехать на выходные. Бармен Том встретил нас радостной улыбкой, такой искренней, что у меня защипало в глазах. Видимо, гости сюда заходили нечасто, а компания молодых людей, пусть и пьяных, пусть и потерянных, была для него праздником. — Сегодня я угощаю, — сказал он, доставая бутылку с мутноватой жидкостью. — Самогон. Крепкий, но чистый. Мы много пили. Том рассказывал какие-то байки, Боди вспоминал студенческие годы, Алекса хохотала над его историями, а я сидела, привалившись к стойке, и смотрела на янтарную жидкость в стакане. Мы болтали о том, как отсюда можно выбраться. Перекидывались вариантами, как мячиками для пинг-понга: одни отскакивали от стен, другие падали в воду. — Может, пойти по трассе до конца, — предложил Боди, уже заметно заплетающимся языком. — Рано утром, на рассвете. Пока они спят. — Они не спят, — возразила Алекса. — Бойд говорил, они всегда здесь. Просто днём прячутся. — А ночью выходят на охоту, — добавила я. — Ты хочешь повторить судьбу Питера? Боди замолчал, нахмурился. Вариант, который предложила я, казался самым логичным и самым безумным одновременно. — Глубоко в лес, — сказала я, обводя пальцем край стакана. — Туда, где никто не ходит. Может, там есть выход. Дорога, которая не петляет. Поляна, где кончается этот кошмар. Мы знаем только то, что нам показали Бойд и Донна. А что за пределами их маршрутов? — А если там только деревья? — спросил Боди. — И мы заблудимся? — Мы уже заблудились, — ответила я. — С того самого момента, как увидели обугленное дерево. Все замолчали, когда прозвенел колокол. Тяжёлый, медный удар прокатился по вечернему воздуху, заставил задрожать стёкла в бара. Мы переглянулись и вскочили почти одновременно. Пьяные втроём, шатаясь и поддерживая друг друга, мы побежали к чёрному дому. Влетели в дверь, захлопнули её, задвинули засовы, все три, какие были. Прижались спинами к дереву, тяжело дыша. Я прислонилась к стене, вытирая пот со лба. Мысли путались от алкоголя и адреналина. И вдруг странное, почти спокойное осознание: того мутного паренька, который ходил со мной по лесу, высокого, темноволосого, с карими глазами и опасной ухмылкой, я не видела ни на завтраке, ни на обеде, ни на ужине. Он не появлялся в закусочной, не сидел в баре, не стоял на похоронах. Словно его и не существовало. Или он действительно гулял по лесу, прятался среди деревьев, дразнил монстров. Может, он и сам был одним из них? — Ложимся спать, — сказал Боди, зевая. — Завтра рано вставать. Мы договорились вечером — твёрдо, хоть и пьяными голосами. Рано утром отправимся в лес. Будем идти, пока не начнёт темнеть. Дальше будь что будет. Может, спрячемся в церкви, если Дэниел разрешит. Может, найдём выход. Может, умрём. Но хотя бы попробуем. Я поднялась наверх, рухнула на кровать, даже не раздеваясь. Алекса осталась внизу с Боди, они опять шептались о чём-то, отстранившись от меня. Мне было всё равно. Глаза слипались, тело гудело от усталости и выпитого самогона. Я уснула почти мгновенно. И это был прекрасный сон. Мне снилось, что я лежу на мягкой траве на той самой опушке, где собирала грибы. Небо надо мной было тёмно-синим, почти чёрным, но без единой тучи, только звёзды, крупные, как бриллианты. Пахло мятой и мёдом. И надо мной склонился Дэниел. Он был без своей пасторской рубашки, только простая белая майка, открывающая загорелые предплечья. Его светлые волосы падали на лоб, глаза сияли в темноте тихим, тёплым светом. Он молчал. Не спрашивал, не проповедовал — просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, отчего у меня внутри всё переворачивалось. А потом его руки, длинные пальцы, которыми он перебирал свечи и держал крест, скользнули по моей щеке. Осторожно, как будто я была из стекла. По шее. По ключицам. Я выдохнула, и выдох этот был похож на стон. — Дэниел, — прошептала я. Он ничего не ответил. Только улыбнулся той самой умопомрачительной улыбкой и наклонился ниже. Его руки ласкали меня. Легко, почти невесомо, но каждое прикосновение отдавалось горячей волной внизу живота. Я изгибалась под ним, хотела большего, хотела, чтобы он остановился и не останавливался. Пальцы скользили по бёдрам, по животу, поднимали край майки, и я чувствовала его дыхание на своей коже. — Боже, — прошептала я, и это не было молитвой. Мне снилось, что он целует меня, сначала в уголок губ, потом в шею, потом ниже. И я таяла, как тот грибной суп на языке. Таяла и не хотела просыпаться. Но сон, как и всё хорошее в этом месте, кончился слишком быстро. Я открыла глаза в темноту комнаты, с влажным телом и бешено колотящимся сердцем. Подушка была смята, одеяло сбилось в комок, а между ног липко и горячо. — Чёрт, — прошептала я, прижимая ладони к пылающим щекам. Перед глазами всё ещё стояло его лицо. Его руки на моей коже. Его дыхание. Я закрыла глаза и попыталась уснуть снова, но сон не шёл. Только пульс в висках и тихий стон, застрявший в горле. Грешница. Самая настоящая грешница.