Глубоко в лесу

Утром меня разбудил Боди настойчиво потрясывая за плечи. Я открыла глаза и какое-то мгновение не могла понять, где нахожусь. А потом всё вернулось: чёрный дом, заколоченные окна, запах страха и свободы, который здесь всегда витал в воздухе. Я и забыла, что у него большие и тёплые руки. Алекса часто называет его «медвежонком» и сейчас, сквозь сонную пелену, я поняла почему. В них было что-то надёжное, почти звериное. — Вставай, — сказал он тихо, чтобы не разбудить Алексу, но та уже сидела на своей кровати, протирая глаза. — Сегодня идём. Я быстро соображаю. Мы идём в лес. Ни у кого не нужно отпрашиваться, не нужно объяснять, не нужно врать, мы давно не дети. И плевать, что Бойд скажет «не ходите далеко». Плевать на правила, которые здесь выдумали люди, которые тоже ничего не знают. Я сползаю с кровати, босиком прохожу к стулу, где висит одежда. Натягиваю шорты и свободную майку, которая пахнет пылью и чужим домом. Сверху набрасываю мятую рубашку, откопанную в шкафу этого же дома, длинные рукава защитят кожу от солнца. Смотрю на себя в крошечное помутневшее зеркало на стене. Взгляд плачевный, брендов тут не найти, зато хоть удобно. Ноги обильно обмазываю кремом, который всегда лежит в моей пляжной сумке. Родители выписывали его из Европы, думали, что он защитит меня от всего на свете. От солнца — может быть. От этого места — нет. Мы ещё вчера прихватили какой-то перекус: хлеб, кусок сыра, вяленое мясо. Всё это отправляется в мою пляжную сумку, которая приехала сюда со мной. Чтобы волосы не лезли в лицо, стягиваю их в тугой хвост так, что кожа на висках натягивается. Мы вышли к лесу. Часов семь утра, наверное, но я не знаю точно. Здесь нет часов. Только солнце, которое ползёт по небу, и тени, которые удлиняются или укорачиваются. Время течёт как патока, тягуче, неспешно, и ты никогда не знаешь, сколько на самом деле прошло. Проходим мимо церкви. Пастора не видно, дверь закрыта, внутри темно. Хотелось бы мне посмотреть, как сладко спит Дэниел, откинувшись на жёсткую скамью или, может быть, на кровать в маленькой келье, которую я так и не увидела. Я бы с радостью легла с ним. Боже, я что, влюбилась? Мысль приходит внезапно, обжигает, и я сразу её отгоняю. Мой взгляд устремляется только вперёд, в глухой лес, который принимает нас в свою тень. Где-то через тридцать минут (возможно) мы доходим до озера. Того самого, где вчера я собрала столько грибов. Сейчас ни одного. Ни шляпки, ни ножки, даже поганок нет. Странно. Очень странно. Я оглядываюсь по сторонам, но тропа ведёт дальше, и Боди не останавливается. Почему-то молюсь всем богам, чтобы не встретить по пути того странного парня. Кто он вообще такой? И почему я не могу перестать о нём думать — так же, как не могу перестать думать о Дэниеле? Два совершенно разных мужчины, две загадки, два опасных огня. Мы проходим озеро и выходим в открытое поле. Трава здесь жёсткая, жёлтая, местами по пояс. Солнце уже поднялось выше, и я жалею, что не взяла очки. Зачем они в лесу? Идиотка. Но в поле, под открытым небом, каждый луч бьёт по глазам, заставляет щуриться, и я ругаю себя всю дорогу. Алекса начинает стонать: — Я устала. И ноги тянет — от всех этих утренних пробежек… Мы уже час идём? Или два? Я не могу больше. Боди вякает не оборачиваясь: — Можешь вернуться домой. Мы с Алексой переглядываемся. Я сжимаю губы. Меня не радует мысль, что я могу остаться с ним наедине. Боди — он хороший, заботливый, сильный, и его флирт длится уже год, но я игнорирую его так же уверенно, как игнорировала весь прошлый год. Мне он не нравится. Не так, как надо. Алекса кряхтит, но идёт следом. Ей тоже страшно возвращаться через лес одной. Если тот чёрный дом вообще можно назвать домом. Для нас он стал убежищем, но не родным. Я вздыхаю, вытираю лоб рукавом мятой рубашки. Солнце печёт и я чувствую, как кожа на плечах начинает нагреваться даже сквозь ткань. Через несколько часов мы снова заходим в лес. Густой, прохладный, пахнущий грибами и прелью. Я замечталась, уставившись под ноги, и вдруг втыкаюсь носом в спину Боди. Он стоит как вкопанный. — Ай! — вырывается у меня. — Предупреждать надо. Он не отвечает. Смотрит только вперёд, и я чувствую, как напряглись его плечи. Мы с Алексой выглядываем по обе стороны и нашему взору предстаёт деревушка. Вернее, то, что от неё осталось. Мы стоим молча, потому что слова не нужны. Камень — наш талисман, наша защита — лежит в сумке на случай, если придётся где-то прятаться. Возможно, один из этих домов, где более-менее сохранилась крыша, станет нашим убежищем, если стемнеет раньше, чем мы вернёмся. Но смотреть на них без содрогания невозможно. Домики стоят разбросано, как кости, выброшенные великаном. Трава заросла так высоко, что уже нам по пояс. — Если тут будут клещи, — бормочу я себе под нос, — я прокляну этот мир. Мы двигаемся медленно. Каждый шаг по хрустящим стеблям, по битому стеклу, по чему-то мягкому, на что я стараюсь не смотреть. — Что это за место? — шепчет Алекса, и голос её дрожит. Мы все пожимаем плечами. Я не знаю, удавалось ли другим жильцам поселка найти эту деревню. Вероятно, да. Бойд говорил, что люди уходили в лес и находили странные вещи. Но возвращались не все. Я сразу подумала о том таинственном незнакомце. Тот, с карими глазами. Возможно, он обитает здесь, в этих развалинах, среди мха и тишины. А возможно, вообще живёт в коммуне, просто прячется днём. Точно я знать не могу, и это бесит. Мы подходим к домам ближе. Они полностью пустые, внутри вместо полов голая земля, утрамбованная годами, а в некоторых и стен уже не осталось, только торчат печные трубы, как пальцы мертвецов. Я заглядываю в один из проёмов, внутри темно, пахнет сыростью и мышами. Ржавая кровать, разбитая кружка, тряпка на гвозде. Кто-то жил здесь. Идём дальше, обходя это жуткое место, от которого кровь стынет в жилах. Тишина давит на уши, даже птицы не поют. Только наши шаги — хруст, вздох, хруст. Мы выходим на ещё одну полянку. И она оказывается не менее жуткой. Это кладбище. Надгробия есть разные: деревянные, покосившиеся, каменные, обросшие лишайником. Кто здесь захоронен неизвестно. Ни имён, ни дат на большинстве. Просто серые плиты, которые хранят молчание. Я подхожу к одной могилке в стороне. Надгробие деревянное, с едва заметной надписью, выцарапанной грубым ножом. Наклоняюсь, щурюсь, разбираю буквы: «Виолетта Робеспьер. 1816 — 1834». Мороз ползёт по коже. Сзади подходит Алекса. — Жуть, — говорит она, и голос её звучит так громко в этой гробовой тишине, что я подскакиваю на месте. — Её зовут как и тебя. — Да, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Только умерла она несколько веков назад. Восемнадцать лет. Всего восемнадцать. Что с ней случилось? Заболела? Убили монстры? Или она просто не захотела больше жить в этом месте? Я смотрю на деревянную табличку, и мне кажется, что буквы складываются в моё будущее. Я хватаю подругу за руку крепко, до боли, и увожу её в сторону. Подальше от этой могилы. Подальше от своего имени, выцарапанного на чужой смерти. Боди идёт впереди, широко шагает, почти бежит, не обращая внимания на нас и нашу заинтересованность в этом месте. Он не смотрит на могилы, не читает имена. Я знаю, что им движет. Он хочет домой. В Лос-Анджелес, в свою общагу, к своим режиссёрским мечтам. Он хочет вырваться из этого кошмара, и единственный способ для него — не оглядываться, не смотреть по сторонам, не давать месту затянуть себя. Отойдя достаточно далеко от кладбища, мы делаем первый привал. Я сажусь на поваленное дерево, растираю ноги, они и вправду устали от похода по земле, траве и корням. Алекса плюхается рядом, тяжело дышит. Боди стоит, прислонившись к сосне, и смотрит в ту сторону, куда мы ещё не дошли. — Долго ещё? — спрашивает Алекса, запрокидывая голову. — Пока не стемнеет, — отвечает Боди. — А если мы ничего не найдём? Он молчит. Я достаю из сумки кусок хлеба, отламываю треть, жую без аппетита.

***

Через несколько часов начался ветер. Сначала лёгкий, тревожный, он шевелил листья и играл с выбившимися из хвоста прядями. А потом налетел порыв такой силы, что старые сосны заскрипели, застонали, будто кто-то огромный потянулся и коснулся их макушек. Небо над нами потемнело за несколько минут, и я поняла, что солнце, которое ещё час назад пекло макушку, теперь спряталось за тяжёлыми свинцовыми тучами. Сейчас безумно хочется вернуться в укрытие, в любой дом, в любую щель, лишь бы не стоять под этим небом, которое вот-вот рухнет. Но Боди упрямо идёт вперёд, широко шагает, почти бежит, и мы едва поспеваем за ним. — Боди! — кричит Алекса, и ветер уносит её голос в сторону, рвёт на клочки. — Боди, вернёмся, пожалуйста! Я больше не могу! Он останавливается. Резко, как вкопанный. Обёртывается к нам, двум доходягам, которые уже конкретно устали. Мои ноги гудят, колено ноет после каждого шага, Алекса согнулась, уперев руки в колени, и дышит как загнанная лошадь. — Ещё немного, — говорит он, но в его голосе уже нет прежней уверенности. — Мы почти… — Ничего мы не почти! — перебиваю я, и голос мой срывается. — Нам нужно вернуться хотя бы к той деревушке. Кто знает, что будет дальше? Через час стемнеет, и тогда… Первая капля падает мне на макушку. За ней — вторая, третья. Я поднимаю лицо к небу, тучи уже не просто серые, они чёрные, рваные, и из них хлещет вода. Не хватало ещё и этого! — Боди, — Алекса подходит к брату, берёт его за руку. Глаза у неё на мокром месте — то ли от дождя, то ли от слёз. — Я боюсь. Пожалуйста, вернёмся. Он стоит, сжав челюсти, и я вижу, как желваки ходят на его лице. Он упрямый, упрямее, чем кто-либо из нас, и сейчас, под этим дождём, в этом ветре, он продолжает доказывать: — Это место против нашего возвращения. Вы чувствуете? Ветер, дождь — всё, чтобы мы повернули назад, сдались, забились в норы. Мы не должны сдаваться. Не должны! Я его понимаю. Понимаю эту злую, отчаянную решимость найти выход, доказать, что мы сильнее, что нас не запугать. Но ещё я понимаю, что через тридцать минут начнёт темнеть. А в темноте нас ждут они. — Боди, — говорю я не тихо, чтобы ветер не унёс. — Нам выжить бы сегодня. А завтра продолжим. Пожалуйста. Боди сдаётся, когда Алекса всхлипывает громко, по-детски, не скрывая слёз. Он сжимает её руку, кивает резко, один раз. — Ладно, — говорит он. — К той деревне. Сначала мы идём быстро, но не бежим. Ветер бьёт в лицо, дождь хлещет по глазам, я щурюсь и почти ничего не вижу. Только тёмные стволы, которые мелькают по бокам, и намокающая земля, которая становится скользкой. Мятная рубашка промокла насквозь и прилипла к телу, волосы выбились из хвоста и лезут в лицо. Когда начинает темнеть, а темнеет здесь быстро, страшно быстро, как будто кто-то выключает свет гигантским тумблером, мы ускоряем шаг. Ругаемся, подгоняем друг друга, спотыкаемся. Алекса падает, я помогаю ей подняться, Боди хватает нас обеих за руки и тащит вперёд. Ещё через десять минут мы бежим. Плевать, что колено ходит ходуном, каждый шаг отдаётся острой болью, от плеча до пятки. Плевать, что лёгкие горят, а в боку колет. Сейчас самое главное найти укрытие. Любое. Дыру в земле, пещеру, обломок стены, лишь бы над головой была крыша, а на дверях — камень. Когда становится уже совсем темно, той тягучей, липкой темнотой, которая пахнет лесом и страхом, мы выскакиваем к деревушке. Дома стоят разбросано, тёмные силуэты на фоне ещё более тёмного неба. Ветер заглушает вообще все звуки, даже собственное дыхание не слышно, только вой и свист. — Сюда! — кричит Боди, но я не слышу, только вижу, как его губы шевелятся. Мы забегаем в один из домов, тот, что сохранился больше всех. У него есть дырявая крыша, но есть. Боди вталкивает нас внутрь, захлопывает дверь. В темноте шарит по карманам, достаёт зажигалку, я и не знала, что он носит с собой. Маленький язычок пламени выхватывает из черноты грязные стены, пустые оконные проёмы (заколоченные? нет, просто дыры, в которые задувает ветер), и земляной пол, усыпанный сухими листьями. Я падаю на колени больно, но сил стоять уже нет. Алекса садится рядом, прижимается ко мне плечом. Боди обходит дом по периметру, проверяет углы. — Никого, — говорит он, возвращаясь. — Только мы. Я смотрю на дверь. Над ней нет камня. Но у нас есть свой в сумке. Боди достаёт его, вешает на ржавый гвоздь. Мы стянули верхнюю одежду, мокрую, тяжёлую, прилипшую к телу, чтобы занавесить окна. Боди вбил уголки рубашек в щели между прогнившими досками, натянул ткань, и хоть какая-то преграда между нами и темнотой появилась. Благо, в этом доме всего два окна, небольших, прямоугольных, похожих на бойницы. Защитой стали моя мятая рубашка и рубашка Боди. Та, что была на Алексе, теперь лежала на земле, подстеленная вместо подстилки, хоть какая-то защита от сырости, которая пробирала до костей. Я сижу на холодном земляном полу, обхватив себя руками, и дрожу, то ли от холода, то ли от страха. Промокла насквозь, зубы выбивали дробь, и я не могу остановиться. Тело трясло крупной, некрасивой дрожью, и я сжимала пальцы в кулаки, чтобы хоть как-то унять эту противную вибрацию. Защитит ли нас камень? Будет ли вообще эти твари шастать здесь, в этой заброшенной деревне, где даже стены не держат тепло? Или они потеряют к нам интерес, ведь в поселке веселее, там больше людей, больше страха, больше игры. А здесь только три промокших дурака, которые не смогли вернуться домой до темноты. Боди собирает всё, что горит: листья, нанесённые ветром, сухую траву, обломки стула, который развалился от одного прикосновения. Складывает в кучу у стены, чиркает зажигалкой. Пламя вспыхивает не сразу, спичка (зажигалка почти пуста) шипит, но он терпеливо подносит снова и снова, пока бумажка не загорается. Маленький костерок разгорается, мечется из-за порывов ветра, которые просачиваются сквозь все щели. Я пододвигаюсь ближе, протягиваю руки к огню. Грею ладони, ступни, лицо. Жар обжигает, но это приятно. Ветер постепенно стихает, дождь тоже перестал барабанить по крыше, только иногда срываются одинокие капли с потолочных балок и падают мне на макушку. Тишина становится плотной, почти осязаемой. Боди уже рвался выйти посмотреть, но услышал хруст травы за стеной. Замер, прислушался, медленно опустился на землю. Мы затаили дыхание, старались вообще не дышать — даже сердце, казалось, билось тише. Я указала на углубление в стене, узкий проход, завешенный гнилой тряпкой. Видимо, там была кладовая или что-то типа того. Тесная, тёмная, без окон — идеальное место, чтобы спрятаться. Мы втроём протиснулись внутрь. Я первая, за мной Алекса, Боди замыкающим. В кладовке не было даже метра свободного пространства, плечи упирались в стены, голова почти касалась потолка. Пахло сыростью, мышами и чем-то сладковатым, гнилостным. Боди посадил меня к себе на колени, места на полу не хватило бы всем троим. Алексу прижал к боку, обнял, и мы замерли в этой тесной, тёмной норе, слушая, как снаружи кто-то ходит. — Тсс, — шепнул Боди, хотя никто не произносил ни звука. Я закрыла дверь дощатую, с ржавой ручкой, и мы остались в полной темноте. Я быстро погрузилась в свой кошмар. На этот раз он был другим, не чёрный коридор, не красные глаза, не брат, тонущий в озере. Мне снилось, что я иду по лесу. Ночному лесу. Луна висела низко, жёлтая, как старый зуб, и её свет не столько освещал, сколько делал тени глубже, чернее. Фигуры метались по сторонам между стволов, за кустами, за моей спиной. Они двигались так быстро, что я не успевала разглядеть их лица. Только мелькали силуэты, только трещали ветки, только воздух вибрировал от их присутствия. Одна из них прошла мимо меня слишком близко, я почувствовала холод, исходящий от её тела, и запах гнилой земли. Её ногти длинные, чёрные, кривые, вонзились мне в плечо, расцарапали кожу до крови. Я не успела вскрикнуть, боль пришла позже, когда она уже исчезла. А потом заговорили голоса. Со всех сторон, как будто лес сам кричал на меня. — ТЫ УШЛА СЛИШКОМ ДАЛЕКО! — ТЫ ДОЛЖНА БЫТЬ ДОМА! СИДЕТЬ И ЖДАТЬ ЕГО! Я завертелась на месте, пытаясь понять, откуда они, сверху, снизу, из-под земли. — Кого? — закричала я в ответ. — Кого ждать?! — ВЕРНИСЬ ДОМОЙ! — ГРЕШНИЦА! Я закрыла уши руками, прижала ладони к голове так сильно, что зазвенело в ушах. Но голоса не стихали, они становились только громче, словно мои руки были не преградой, а антенной. Они проникали сквозь кожу, сквозь череп, сквозь мысли. — ГРЕШНИЦА, ГРЕШНИЦА, ГРЕШНИЦА… Я упала на колени, зажмурилась, затрясла головой. Кричала, сама не знаю что. Плакала. Умоляла их прекратить. И вдруг тишина. Резкая, как удар ножом. Я открыла глаза, всё ещё стоя на коленях, и увидела перед собой женщину. Она стояла в двух шагах, бледная, с длинными чёрными волосами, с глазами без зрачков. Или зрачки были, но такие огромные, что заливали всё лицо чернотой. Её губы шевельнулись, и она закричала прямо в лицо, так что я почувствовала запах её дыхания: могила, сырая земля, разложение. — ТЫ ЕГО УБИЛА! Я дёрнулась назад и проснулась от того, что затылок мой с силой врезался во что-то твёрдое и живое. Боди застонал от боли, схватился за лицо. — Чёрт! — выругался он сквозь зубы. — Ви, ты… — Прости, прости, Боди! — я замахала руками, разворачиваясь в темноте. — Мне приснился кошмар, я не специально… — Всё нормально, — сказал он шмыгая. — Кажется, нос разбила. Алекса включила фонарик на телефоне, последние проценты заряда, последний свет в этом мире. Боди сидел, зажав нос рукой, и между пальцев сочилась кровь тёмная, почти чёрная в полумраке. Алекса начала вытирать его лицо своей рубашкой, той, что лежала на полу. Движения быстрые, привычные. Я почувствовала себя виноватой и ещё более чужой, чем обычно. — Выходим, — сказал Боди, когда кровь остановилась. — Уже утро. Мы вышли из кладовой. Сквозь щели в занавесках пробивался жёлтый, тёплый свет, солнце стояло высоко, палило немилосердно. Мы спали дольше, чем думали. Я стянула со стены свою рубашку, она была сухой, жёсткой, пахла дымом и сыростью. Рубашка Боди тоже высохла, ткань натянулась, покрылась солью от старого пота. Костер давно погас, остались только горстка пепла да обгоревшие ветки. Я повернулась к двери, чтобы снять камень, нашу защиту, наш пропуск в безопасность. Протянула руку к гвоздю, на котором он висел, и замерла. Камня не было. Дверь была закрыта, мы подпёрли её какой-то палкой, ржавым ломом, что нашли в углу. Палка лежала на месте, не тронутая. А вот камня не было. Пустой гвоздь. Чистое место. И веревочка, одинокая, болтающаяся на ветру, которого нет. — БЛЯТЬ! — вырвалось у меня. Я упала на колени, зашарила руками по земляному полу, может, он упал, отвязался, скатился в угол? Перерыла листья, золу, сухие травинки. Ничего. Пусто. Если мы вернёмся в город без камня Бойд нас прикончит. Точно прикончит. Он сказал, что тот был последний. Последний камень, который защищает от них. Последняя надежда для новых домов. Слёзы хлынули сами собой. Я продолжала рыться в пыли, хотя уже знала: его нет. Сзади подошла Алекса, положила руку мне на плечо. Её пальцы были тёплыми, сухими. — Что с тобой, Ви? Что ты ищешь? Я повернулась к ней, и она увидела моё опухшее лицо. — Камень исчез! — закричала я, не стесняясь слёз. — Его нет! Что нам делать? Алекса не ответила. Она смотрела на меня, и её глаза расширялись, не от моих слов, от чего-то другого. — Плевать на камень, — сказала она тихо. — Что с твоей рукой? Я опустила взгляд и только сейчас увидела. На правом плече, от самого верха до лопатки, красовалась длинная, глубокая царапина. Кровь запеклась, края раны были рваными, воспалёнными, как будто кто-то с силой провёл по коже острыми гвоздями. — Что это? — прошептала Алекса. Я коснулась пальцами, боль обожгла, и я отдёрнула руку. Порез жёг, и я даже не заметила этой боли, только сейчас, когда увидела, когда тронула. — Не знаю, — сказала я. — Может, ночью о ветку ударилась. Или когда бежали. Я не помню. Но я помнила. Сон. Фигуру. Её ногти, расцарапавшие кожу. Голос: «ТЫ ЕГО УБИЛА». Алекса покачала головой, но спорить не стала. — Плевать на порез, — сказала я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Камень пропал! Боди, услышав мои слова, обернулся. За два шага преодолел расстояние до двери, длинные ноги, широкая грудь, напряжённые плечи. Он осмотрел внимательно дверь, стены, пол. Заглянул под каждый камешек, под каждую тряпку. Камня не было. Он выпрямился, шумно выдохнул и вдруг ударил кулаком о дверь так, что доска хрустнула и пошла трещиной. Старый гвоздь вылетел из притолоки, звякнул об пол. — Какого хрена? — прорычал он, и голос его был низким, страшным. — Как он мог исчезнуть? Дверь была закрыта! Палка на месте! Кто-то заходил? — Нет, — прошептала Алекса. — Мы бы услышали. — Тогда как?! Я смотрела на пустой гвоздь, на потрескавшуюся дверь, на свои окровавленные пальцы. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Я поняла, что это место не просто ловушка. Оно играет с нами. Проверяет на прочность. — Нам нужно возвращаться, — сказала я тихо. — Без камня. Другого выхода нет. Боди повернулся ко мне. В его глазах горела злость, перемешанная со страхом. — А если они нас встретят? Днём? — Днём они не выходят, — ответила я, хотя сама уже ни в чём не была уверена. — Бойд говорил. Днём — только ночью. — А если врал? — Если врал, то мы и так мертвы, — сказала Алекса, вставая и отряхивая штаны. — Идём. Пока солнце высоко. Я натянула сухую рубашку — ткань коснулась раны, и я зашипела от боли. Алекса помогла мне застегнуть пуговицы, потом подхватила мою сумку. Боди последний раз обвёл взглядом комнату, словно надеялся, что камень выпадет из воздуха. Но нет. Только пыль, только тени, только трещина на двери, оставленная его кулаком. — Идём, — сказал он глухо и толкнул дверь. Лес стоял тихий, почти мирный. Ни ветра, ни шороха. Только птицы где-то далеко, только наша тень на траве, три тени, и ни одной лишней.

***

Мы шли несколько часов молча, сосредоточенно, стараясь не смотреть по сторонам. Лес постепенно редел, тропа становилась шире, и когда впереди показалось озеро я выдохнула с облегчением. Это означало, что рядом церковь. Каменная, надёжная, с крестом на шпиле и защитным камнем над дверью. Я ускорила шаг, обгоняя Боди и Алексу, почти побежала по знакомой тропе, сворачивая между сосен. Рука ныла, колено пульсировало, но внутри разгоралось что-то тёплое, почти радостное, я увижу Дэниела. Сейчас, через минуту, открою дверь и увижу его светлые волосы, голубые глаза, услышу его тихий, спокойный голос. Я первая зашла в церковь и тут же улыбка сползла с моего лица. Рядом с Дэниелом сидел Бойд. Они склонились над картой, разложенной на скамье, тихо обсуждали что-то, кружки, стрелки, пометки. При виде меня грязной, растрёпанной, с запёкшейся кровью на рубашке Бойд выпрямился, нахмурился. За моей спиной в дверях появились Алекса и Боди. — Я, конечно, рад, что вы живы и всё такое, — сказал Бойд, медленно складывая карту. — Но вы в курсе, что вы стащили с собой камень? Последний камень, который был в запасе? Камень. Чёрт. Я открыла рот, чтобы признаться, сказать правду, объяснить, что мы не брали его специально, что он исчез сам, пропал, растворился, как дома той ночью. Но мои мысли опередил Боди. Он вышел вперёд, встал между мной и шерифом, и его голос прозвучал твёрдо, хотя я видела, как дрожат его пальцы, сжатые в кулаки. — Камень украли твари, — сказал он. — Когда мы остались в заброшенной деревне. Бойд вскочил с места резко, как пружина. Схватил Боди за воротник, приподнял, прижал к стене. В его глазах горела ярость. — Что вы сделали? — закричал он, и голос его отразился от каменных сводов, усилился, превратился в гром. — Вы понимаете, что это подвергнет нас всех опасности? Без камня вы не можете заходить в дома! Ни один дом теперь не примет вас! А если вы ночью будете на улице — вы трупы! Понимаете, трупы! Алекса вступилась за брата, шагнула вперёд, встала рядом с Боди, схватила Бойда за руку. — У нас не было другого выбора! — крикнула она, и голос её сорвался на визг. — Мы искали выход! Мы пытались найти дорогу домой, понимаете? Домой! Бойд усмехнулся. — И что, нашли? — спросил он, обводя нас троих тяжелым взглядом. — Нашли свой выход? Никто не ответил. Тишина в церкви стала плотной, как стена. Я прикрыла глаза, стараясь не слушать. Громкие разговоры, крики, обвинения, всё это выводило меня из себя. В прошлой жизни они были практически каждый день: родители, сценаристы, продюсеры, вечные споры на повышенных тонах. Я научилась затыкать уши внутри себя, уходить в пустоту. И сейчас я снова уходила в темноту под веками, в тишину, где нет голосов. Дэниел, до этого молча стоявший у алтаря, подошёл ко мне. Внимательно осмотрел с ног до головы, грязные шорты, порванную рубашку, спутанные волосы. Потом его взгляд остановился на моём плече, где ткань пропиталась кровью. — Вы ранены? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только я. Я кивнула. Он поджал губы, тонкая полоска боли на его бледном лице. — Я отведу её к Кристи, — сказал он Бойду. Бойд махнул рукой не глядя. Алекса всё ещё сжимала руку брата, и её лицо было белым, как мел. Дэниел взял меня под локоть осторожно, как хрупкую вещь, и повёл к выходу. Я чувствовала тепло его пальцев даже через ткань рубашки. Как только дверь церкви закрылась за нами, отсекая крики, он выдохнул. — Рассказывайте, — сказал он, и мы медленно пошли по тропе к городу. — Что вы видели в той деревне? Я сжала губы, подбирая слова. — Дома. Пустые, разрушенные. Траву выше пояса. И кладбище, — я запнулась, вспомнив деревянную табличку. — Там была могила. С моим именем. — Виолетта Робеспьер, — кивнул Дэниел, и я вздрогнула. — Я знаю. Мы все знаем об этой деревне. Она здесь давно — может, даже дольше, чем сам город. Местные иногда натыкаются на неё, когда заходят слишком далеко. — Но почему я никогда не слышала о ней от Бойда или Донны? — Потому что, — он помолчал, подбирая слова, — потому что дальше этого места лес начинает прогонять. Вы, наверное, заметили: ветер, дождь, темнеет быстрее обычного. Это не случайность. Это место… не хочет, чтобы его исследовали. Оно отталкивает людей. — Вас оно тоже отталкивало? — спросила я. Дэниел усмехнулся. — Я здесь родился. Меня не от чего отталкивать. Я уже часть этого места. Мы вышли на открытую тропу, солнце снова ударило в лицо, и я прищурилась. Дэниел заметил, нахмурился. — Где ваши очки? — Забыла в доме, — ответила я. — Мы так спешили, что… Мы шли дальше, и в воздухе витали запахи леса и ладана, который, казалось, пропитал одежду Дэниела насквозь. Бабочки в животе порхали, как сумасшедшие, каждый раз, когда его рука случайно касалась моей, когда он поворачивал голову и я видела его профиль, чёткий, как на старинной гравюре. — Вы не рассказали, откуда у вас царапина, — сказал он, не глядя на меня. — Ударилась о ветку, — соврала я. — Когда бежала. Он ничего не ответил. Только сжал мой локоть чуть крепче. И я поняла: он не поверил. Но не стал спрашивать дальше. — Та девушка, — сказал он после долгого молчания. — Алекса. Она ваша подруга? — Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она сказала, что вы искали выход. Это правда? — Правда. Но мы не нашли. Только старую деревню, кладбище и потерю. — Камня, — кивнул Дэниел. — Да, Бойд очень расстроен. Он хранил его на самый крайний случай. — И теперь нас убьют, — сказала я горько. — В первую же ночь, когда мы останемся без крыши. — Не убьют, — Дэниел остановился, повернулся ко мне, и я утонула в его глазах — таких синих, что казалось, они светятся изнутри. — Вы останетесь в церкви. Насколько понадобится. Камень над моей дверью защитит вас. Сердце пропустило удар. — Вы серьёзно? — Абсолютно. Бойд не будет возражать. А если будет — я с ним поговорю. Он повернулся и пошёл дальше, а я стояла ещё секунду, глядя на его спину — широкие плечи, светлые волосы на ветру. Внутри всё трепетало. Не от страха. От чего-то совсем другого. Мы дошли до больницы. На крыльце стояла Кристи, кудрявая, веснушчатая, увидела нас и всплеснула руками. — Опять ты? — спросила она, глядя на мою окровавленную рубашку. — Что на этот раз? — Ветка, — сказала я. Дэниел поклонился, пожелал хорошего дня и ушёл обратно к церкви. А я смотрела ему вслед, пока Кристи не взяла меня за руку и не затащила внутрь. — Он слишком добрый, — сказала она, усаживая меня на кушетку и начиная разрезать рукав рубашки. Бабочки в животе порхали, даже когда я сидела с иглой в плече и чувствовала, как Кристи зашивает глубокий порез. Но я молчала. Стиснув зубы и думая о нём.