Глубоко в лесу

Я держу в руках книгу демона, как реликвию в церкви. Чёрный кожаный переплёт, выцветшие страницы, иероглифы, которые горят под пальцами, будто живущие своей, древней жизнью. Она тяжёлая. Бойд смотрит на меня, прищурившись. В его глазах напряжение, усталость, и ещё что-то, что я не могу прочесть. Недоверие? Страх? Надежда? — Что это за книга? — спрашивает он, и голос его звучит глухо в полумраке комнаты. — Я видела сон, — отвечаю я, не поднимая взгляда от переплёта. — Где эта книга была началом. — Откуда ты знала, что она там? Я медлю. Пальцы гладят потёртую кожу, и мне кажется, я чувствую, как книга дышит. — Я не знала, — говорю я наконец. — Я чувствовала. Бойд замолкает. Дэниел всё ещё сидит на краю кровати, растерянный, бледный. Он переводит взгляд с меня на Бойда, с Бойда на книгу и в его глазах жалость. Такая глубокая, такая чистая, что мне становится больно. Он жалеет нас, замаранных, запутавшихся, продирающихся сквозь тьму, которую не видел никто, кроме нас. — Что там было? Под землёй? — спрашивает он тихо. — Длинный коридор, — отвечает Бойд, потирая лицо ладонями. — Целая система. Комнаты, двери, люки. Они всегда под нами, эти твари. — Он встаёт, проходит по комнате, сжимает кулаки. — Чёрт! Сколько лет мы живём над этим, и никто не знал? Я понимаю его злость. Я разделяю её. Но сейчас мне нужно другое. Мне нужно открыть эту книгу. Понять её. Использовать, прежде чем она использует меня. Бойд берёт книгу без спроса, просто протягивает руку, и я не сопротивляюсь. Он садится обратно, кладёт её на колени, открывает на первой странице. Листает медленно, вглядываясь в каждую страницу, в каждую линию. — Тут всё на непонятном языке, — говорит он наконец. — Я такого никогда не видел. Я заглядываю через его плечо. Действительно — не буквы, не слова. Иероглифы. Символы. Круги, линии, точки, завитки. Некоторые похожи на те, что выбиты на камнях — только сложнее, мельче, злее. — Что они значат? — шепчу я, и в голосе звучит отчаяние. Бойд закрывает книгу, смотрит на меня. — В коммуне живёт лингвист. Он работал в университете до того, как попал сюда. Может, он поможет. Я пожимаю плечами. Внутри всё сжимается, не хочу, чтобы кто-то узнал тайну раньше меня. Не хочу делить ключ. Но выбора нет. — Возможно, — говорю я ровно. Бойд устало садится на кровать Дэниела прямо в одежде, в грязных ботинках, приваливается к стене. Через минуту его дыхание становится ровным, глубоким. Дэниел подзывает меня жестом. Я подхожу, и он обнимает меня. Прижимает к груди, гладит по спине, и я чувствую, как постепенно отпускает напряжение, как перестают трястись руки. В его объятиях мне спокойно. Он замечает листочек, застрявший в моих растрёпанных волосах. Аккуратно вынимает, крутит в пальцах, откладывает в сторону. — Я там набрал ванную, — говорит он, и в голосе его — такая обычная, человеческая забота, что у меня защипало в глазах. — Думал сам полежать, но вижу, тебе нужнее. Я улыбаюсь. Он провожает меня наверх туда, где когда-то я исповедовалась ему, где вуаль разделяла нас. Теперь вуаль отдёрнута, и я вижу каждую трещину на стенах, каждое пятно на полу. Дальше ещё одна комната, пристройка, которую я не замечала раньше. В центре огромная металлическая ванна, тёмная, с выщербленными краями, явно не с нашего времени. Она наполнена теплой водой, пар поднимается к потолку, оседая на камнях мелкой росой. Дэниел кивает, мол, я оставлю тебя, и уже поворачивается к выходу. — Не уходи, — говорю я тихо. Он замирает. Я снимаю с себя грязные, потные вещи, шорты, футболку, нижнее бельё. Не стесняясь. Без кокетства. Ванна принимает моё тело с тихим плеском, и я выдыхаю так глубоко, что кажется, выдыхаю всю боль, весь страх, всю эту проклятую ночь. Дэниел садится рядом на пол. Он не смотрит на моё тело, смотрит на моё лицо. И от этого взгляда становится теплее. — Иди сюда, — говорю я, и он понимает. Он помогает мне распутать волосы, пальцы его скользят по спутанным прядям, распутывают узлы, отматывают засохшие листья и паутину. Я закрываю глаза и чувствую каждое его прикосновение осторожное, нежное, почти святое. Кажется, это самое интимное, что может быть между нами. Он берёт мочалку, мягкую, старую, пахнущую ладаном, и начинает натирать мою спину. Круговыми движениями, медленно, разминая затекшие мышцы. Потом опускается ниже, моет ноги, ступни, каждую ноющую коленку. Потом руки, поднимает их по очереди, проводит мочалкой от пальцев до плеч, и я чувствую, как смывается грязь. Не та, что на коже. Та, что внутри — смывается тоже. Немного. Я встаю медленно, чтобы не закружилась голова. Вода стекает с меня ручьями, оставляя тёмные разводы на каменном полу. Я стою обнажённая перед священником, и в этом нет ни стыда, ни вызова. Дэниел не отводит взгляд. Он берёт простынь, что лежала на скамье рядом. Заворачивает меня в неё осторожно, как ребёнка, и поднимает на руки. Я чувствую, как напряглись его мышцы, как бьётся сердце где-то рядом, под моей щекой. Вода всё ещё стекает с моих волос, оставляя на полу мокрую дорожку, след, который ведёт от ванны к двери, к лестнице, к той самой комнате, где я исповедовалась. Он садится на скамью, ту самую, где недавно я рассказывала ему о Кристиане. Прижимает меня к себе, и я чувствую, как его тепло просачивается сквозь мокрую простыню. Я дрожу, то ли от холода, то ли от того, что внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. В голове вспышки. Разговор с Люцифером. Его голос, низкий, вкрадчивый: «Отрезать ему голову?» Я зажмуриваюсь, отгоняя видение. Я отстраняюсь от Дэниела. Его лицо встревоженное, вопросительное. Он смотрит на меня, пытаясь прочитать ответ в моих глазах. — Что случилось? — шепчет он. Я оглядываюсь по сторонам. Теней нет. Церковь единственное место, куда демон не вхож. Наверное. Я аккуратно касаюсь его губ, сначала кончиками пальцев, потом губами. Он не отстраняется. Отвечает на поцелуй мягко, бережно, как будто я могу рассыпаться. — Прости меня, — говорю я, отрываясь от него. — Я тебя соблазнила. Он усмехается. — Мы оба этого хотели, — отвечает он. — Не кори себя. Я киваю. Внутри пустота и решимость, которые уживаются в одном сердце. — Но нам больше не стоит быть вместе, — говорю я. — В этом страшном месте у меня другая задача. Дэниел смотрит на меня с жалостью, с пониманием, с той тихой грустью, которую не скрыть. Он знает. Он всегда знал, что я не останусь. — Я понимаю, — говорит он просто. Я снова тянусь к его губам в последний раз. Целую долго, нежно, запоминая его вкус, его запах, его тепло. Он отвечает и в этом поцелуе нет страсти, только прощание. До самого утра мы сидим на этой скамье прижавшись друг к другу, дремлем и ждём рассвета. Я слышу его дыхание, чувствую, как его рука гладит мои волосы, и впервые за долгое время мне не страшно. Не потому, что он меня защитит, он не сможет. А потому, что я наконец перестала бояться того, что должна сделать. Я вышла из церкви, когда Бойд и Дэниел о чём-то говорили в дверях. Я могла остаться. Могла принять участие, спросить, послушать, вставить слово. Но сейчас я хотела одного, дойти до больницы и узнать, как там Боди и Алекса. Мышцы ныли после вчерашней пробежки и беготни по подземным коридорам. Каждый шаг отдавался тупой болью в колене, в спине, в плечах, которые наливались свинцом. Книгу я взяла с собой, прижимала к груди, как младенца, и чувствовала, как её тепло пульсирует в такт сердцу. Если мой демон сказал, что я близка к ответам и сама найду, как спасти всех, то значит, это правда. Не доверять ему у меня не было причин. Это же я его призвала. Лес встретил меня свежей прохладой и запахом мокрой коры. Я шла по тропинке, стараясь не хрустеть ветками, но в этой тишине каждый мой шаг звучал как выстрел. И он появился как всегда, беззвучно, из тени, которая была гуще, чем положено тени в такое утро. Люцифер шёл рядом, расслабленно, засунув руки в карманы чёрного плаща. Его глаза сегодня были карими. Только лёгкая, насмешливая улыбка, от которой у меня всё внутренности скручивало в тугой узел. — Воруешь? — спросил он, и я дёрнулась от неожиданности, чуть не выронив книгу. — Я забрала своё, — ответила я, сжимая переплёт крепче, и пошла дальше, не сбавляя шага. Он остановил меня одним движением, не касаясь, просто шагнув наперерез, и я замерла, потому что его тень накрыла меня целиком. — Ты забрала то, что принадлежит мне, — сказал он, и в голосе его прозвучала спокойная, ледяная уверенность. — Могла бы попросить. И может быть, я бы тебе отдал эту книгу. Я отдёрнула руку, хотя он даже не тянулся ко мне. — Не пытайся меня запутать, демон. Я знаю, что эта книга была моей. Я просто вернула её себе. Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах табака и леса. Его улыбка стала хищной, и в глубине карих глаз мелькнула красная искра. — Она принадлежит первой Виолетте, — прошептал он. — А ты… — Какая я по счёту? — перебила я с вызовом, хотя внутри всё похолодело. Он выпрямился, не торопясь с ответом. — Четвёртая. Мои щёки вспыхнули от стыда, от злости, от этой проклятой прозрачной кожи, которая выдаёт каждую эмоцию. Четыре жизни. Четыре раза я попадала в этот ад. И каждый раз заново, как в первый. — Четыре раза я была здесь — и каждый раз находила ответы? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он покачал головой. — Ответы ты нашла только сейчас. Но осталось самое простое. Попроси меня почитать тебе. — Я сама разберусь, — отрезала я и двинулась дальше, обходя его по широкой дуге. Он не пошёл следом. Только усмехнулся тихо, почти беззвучно, и исчез в тени, как сквозь землю провалился. Придурок. Я вышла из леса, пересекла пустынную утреннюю улицу и толкнула дверь больницы. Внутри пахло йодом и лекарствами. Кристи сидела на стуле рядом с кроватью Алексы. Они тихо переговаривались, и когда я вошла, обе обернулись. — О, а вот и наша героиня! — Кристи улыбнулась, но в её глазах была тревога. Алекса вскочила с кровати резко, как подброшенная пружиной, и бросилась мне на шею. Я почувствовала её слёзы, её дрожь и её запах. — Как ты нас нашла? — прошептала она мне в плечо. — Видела сон, — ответила я, гладя её по спине. — Просто пошла туда. Алекса отстранилась, посмотрела на меня заплаканными глазами. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в них горел огонь. — Ты нас спасла, — сказала она. — Как Боди? — спросила я, и улыбка с лица Алексы исчезла, как будто кто-то щёлкнул выключателем. — Он всё ещё спит, — тихо сказала она, отводя взгляд. Я повернула голову к соседней койке. Боди лежал на спине, бледный, с закрытыми глазами, тяжело и прерывисто дыша. Его грудь была перемотана бинтами. — Кто на вас напал? — спросила я, не отрывая взгляда от Боди. — Эти чудища, — Алекса замялась, прикусила губу. — Но они… они не разодрали нас. Почему-то только ранили, испугали, но отпустили. Такое вообще возможно? Я перевела взгляд на Кристи. Та сидела, сложив руки на коленях, и смотрела куда-то в стену. — В этом месте всё возможно, — ответила она тихо. Я ещё немного поговорила с Алексой и Кристи. Алекса держалась молодцом — шутила, хотя глаза были красными, и пальцы дрожали, когда она крутила край простыни. Кристи молча перевязывала Боди, и я заметила, как её руки дрожат, кажется, она боялась за него больше, чем показывала. — Я скоро вернусь, — сказала я, поднимаясь. Алекса кивнула, не спрашивая куда. Я вышла на улицу. Солнце уже поднялось высоко, и воздух был тёплым, почти душным. Закусочная встретила меня запахом жареного лука. Марта молча положила на тарелку яичницу с беконом, ломоть хлеба и кружку травяного чая. Я ела быстро, почти не жуя, потому что времени не было. Я не ела два дня, но вкуса не чувствовала. Только холодный страх где-то под рёбрами. Я вышла из закусочной и направилась в сторону холма. В сторону коммуны. Дорога петляла между сосен, и с каждым шагом музыка становилась всё громче. Кто-то играл на расстроенной гитаре, кто-то подпевал, фальшиво, но весело. Коммуна жила своей жизнью, даже когда в городе хоронили людей. Донна копалась в земле перед домом, в старой шляпе, резиновых сапогах, с лопатой в руках. Увидев меня, выпрямилась, отряхнула ладони и помахала. — Кого-то ищешь? — крикнула она, щурясь от солнца. Я прищурилась в ответ. — Да. Бойд сказал, у вас есть лингвист. — А, этот зануда Стен. — Донна усмехнулась, махнула рукой в сторону дома. — Да, он наверху. Ищи очкастого. Я поднялась на крыльцо, толкнула дверь. Эллис и Мэгги сидели в гостиной, обнявшись, и тихо переговаривались. Увидев меня, Эллис встал. — Привет, героиня. — Он улыбнулся, но в глазах была тревога. — Мы слышали, что вы нашли Боди и Алексу. Как они? — Живы, — ответила я. — Алекса уже на ногах. Боди в больнице, но Кристи говорит, будет жить. Эллис кивнул, сжал челюсти. Мэгги молча погладила его по спине. — Мы собирались навестить Алексу, — сказала она. — Пойдёшь с нами? — Позже, — ответила я. — Сначала одно дело. Я поднялась на второй этаж. Коридор был тёмным, с низким потолком, пахло пылью и старыми журналами. В конце, у окна, сидел парень. Тёмный, коренастый, с густой шевелюрой и в толстых очках в чёрной оправе. На вид не старше тридцати, но выглядел уставшим, как будто нёс на плечах груз, который не скинуть. — Стен? — позвала я. — Привет. Меня зовут Виолетта. Он дёрнулся от неожиданности, чуть не сбросив стопку журналов с колен. Поправил очки, протянул руку, ладонь была влажной, но пожатие твёрдым. — Да, я Стен. Чем обязан? — Мне сказали, ты лингвист. Он кивнул, чуть расслабившись. — Да, преподавал пару лет в университете в Джерси. А потом поехал к родителям домой и оказался… — он обвёл рукой комнату, — тут. Я кивнула. — У меня есть кое-что, что нуждается в расшифровке. Его глаза загорелись. — Давно не практиковался, — сказал он, вставая и поправляя очки. — Но только рад помочь. Что это? Я протянула книгу. Он взял её осторожно, как хрупкую драгоценность. Провёл пальцами по обложке, по потёртому корешку, по кожаным уголкам. Его лицо изменилось, стало серьёзным, почти благоговейным. — Пятнадцатый век, — сказал он тихо. — Не раньше. Может быть, даже конец четырнадцатого. Где ты её достала? — Нашла, — ответила я коротко. Он посмотрел на меня пристально, с новым интересом, но не стал спрашивать. — Идём, — сказал он, кивнув в сторону одной из комнат. — Здесь нужен стол и свет. Мы зашли в небольшую комнату, кровать, тумбочка, стул, стол у окна. Стен сел на кровать, жестом пригласил меня на стул. Открыл ящик тумбы, достал папку с бумагами, пожелтевшими, исписанными мелким почерком, с наклейками и закладками. — Это книга демона, — сказал он, перебирая свои записи. — Вот, смотри. — Он ткнул пальцем в один из символов на первой странице. — Этот знак означает «демон». А этот — «призыв». Или «вызов». Точный перевод зависит от контекста. Я смотрела на иероглифы, которые ещё вчера были для меня мёртвыми каракулями. — Она стоит миллионы, — сказал Стен, покачивая головой. — Таких книг не сохранилось. Единицы по всему миру. А тут… в этом захолустье… — Продать её не получится, — сказала я. — Вряд ли в этом месте найдётся покупатель. Мы начали работать. Страница за страницей, символ за символом. Стен объяснял быстро, увлечённо, как будто снова оказался в своей университетской аудитории. Я слушала, запоминала, иногда спрашивала. Время потеряло смысл. Солнце ползло по небу, тени удлинялись, потом исчезали, потом снова появлялись. Я перестала чувствовать голод, жажду, усталость. Только символы. Только их значения. К вечеру, а может, к ночи, мы расшифровали только одну страницу. Первую. Стен выпрямился, потёр глаза, прочитал написанное вслух, переводя с придыханием, как молитву:

«Тот, кто откроет эту книгу и произнесёт имена, что скрыты в ней, да будет знать: плата выше, чем он может вообразить. Души людей — не монеты, их нельзя разменять. Но если ты готов отдать своё будущее — и будущее тех, кто стоит за твоей спиной, — вперёд. Однако помни: демоны не прощают ошибок. А некоторые двери открываются только в одну сторону».

Я слушала, и внутри холодело. Это было предостережение. То, что первая Виолетта прочитала и проигнорировала. То, из-за чего мы все оказались здесь. — Плачевные последствия, — тихо сказал Стен, откладывая листок. — Скромно сказано. Я взяла книгу, закрыла, прижала к груди. — Завтра продолжим, — сказала я. Он кивнул, но смотрел на меня с тревогой.

***

Я вышла из коммуны, хотя Донна просила остаться, мол, темнеет, колокол скоро, нечего по лесу одной шастать. Но я не послушалась. Мне нужно было домой. Туда, где тишина, где чёрные стены и заколоченные окна, где никто не смотрит на меня с жалостью или любопытством. Колокол прозвенел, когда я уже подходила к городку. Первый удар — тяжёлый, ударил по ушам, и я побежала, сжимая книгу под мышкой. Влетела в дом, задвинула засов, прижалась спиной к двери и выдохнула. Успела. В доме было тихо. Алекса и Боди всё ещё в больнице, значит, у меня есть время побыть наедине с этой чёрной книгой. Я села на диван, положила её на колени, открыла на первой странице. Символы — чужие, незнакомые, они плясали перед глазами, ускользали, не желали складываться в слова. Но рисунки… рисунки я понимала хорошо. В каждой главе демоны. Чёрные, с рогами, с горящими глазами и козлиными бородками. Кто-то с крыльями летучей мыши, кто-то с хвостом, увенчанным шипом. Классика. Средневековые страшилки для неграмотных крестьян. Я тихо хихикнула, водя пальцем по нарисованному чудовищу. То, как представляли демонов тогда и каким он был на самом деле. Никаких рогов. Никаких копыт. Только холодная красота, опасная улыбка и глаза, которые умеют быть карими и красными по желанию. — Забавно, да? — раздался голос прямо над ухом. Я дёрнулась, и книга захлопнулась прямо перед моим носом, прищемляя прядь волос. — Эй! — крикнула я, вырывая волосы. — Ты меня напугал! Люцифер стоял напротив, прислонившись к стене, и смотрел на меня с лёгкой насмешкой. Его глаза сузились, на губах заиграла улыбка, от которой внутри всё переворачивалось. — Тебя так изображали, — сказала я, поднимая книгу и показывая рисунок с рогатым монстром. — Ты правда так выглядишь? Он взял книгу из моих рук легко, почти небрежно и посмотрел на картинку. Усмехнулся. — Нет, — сказал он. — А ты правда веришь, что я хожу по земле в таком убогом костюме? С рогами, с хвостом? Это люди придумали, чтобы бояться. Им нужен образ. Монстр, который крадёт детей и соблазняет монашек. Скучно. — А какой ты на самом деле? — спросила я, не отводя взгляда. Он вернул мне книгу, но не отошёл, остался рядом, так близко, что я чувствовала холод, исходящий от его тела. — Я — тот, кто приходит, когда его зовут, — ответил он. — И не уходит, пока не получит своё. А внешность… — он провёл рукой по лицу, как будто снимая маску, — внешность я подбираю под каждого. Для тебя — такой. Для других — другой. — Для меня ты мог бы быть и симпатичнее, — сказала я, пытаясь спрятать дрожь за бравадой. Он рассмеялся. — Ах, Виолетта, Виолетта… какая же ты была скромница в первый раз. А теперь — дерзишь демону. — Четыре жизни меняют, — пожала я плечами. Он сел на диван рядом слишком близко, почти вплотную, и я почувствовала запах леса и табака, и ещё чего-то, что не имело названия. — Хочешь, расскажу тебе про Ад? — спросил он, наклонившись к моему уху. — Не уверена, — ответила я, но голос дрогнул. — Там нет котлов со смолой, — сказал он. — И чертей с вилами. Нет визга грешников, которых жарят на сковородках. Это всё сказки для наивных. — А что там? — спросила я. — Тишина, — ответил он. — Бесконечная, холодная тишина. Ты идёшь по пустоте, и никто не зовёт тебя по имени. Ты не чувствуешь боли, потому что у тебя нет тела. Но ты чувствуешь одиночество. Такое сильное, что хочется кричать. Но кричать нечем. Потому что ты — только память о том, кем был. Я сжала книгу. Пальцы заледенели. — А демоны? — спросила я. — Где живёте вы? — Мы там, где нас нет, — он откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу. — Мы между. Между светом и тьмой, между жизнью и смертью, между сном и явью. Мы — трещины в реальности. Мы — то, что вы не можете объяснить. А Ад… — он усмехнулся, — Ад для нас — это скука. Бесконечная, всепоглощающая скука. Поэтому мы развлекаемся с такими, как ты. — Спасибо за откровенность, — сказала я сухо. — Очень лестно. Он рассмеялся громче, чем обычно, и от этого смеха в комнате стало как будто светлее. — Ты не представляешь, как я ждал этой встречи, Виолетта. Четыре жизни. Четыре раза ты приходила ко мне с одним и тем же вопросом. И только сейчас — задаёшь его по-другому. — Какой вопрос? — «Как мне всё вернуть назад?» Я замолчала. Потому что это была правда. — А сейчас? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Что ты спросишь у меня сейчас? Я посмотрела на книгу, на свою руку, сжимающую её переплёт, на его лицо, красивое, опасное, чужое и одновременно такое родное. — Я спрошу не «как», — сказала я. — Я спрошу «почему». Почему ты помогаешь мне? Он не ответил. Только смотрел, долго, пристально, так, что мне показалось, он видит не моё лицо, а что-то за ним. — Потому что я люблю смотреть, как ты пытаешься плыть против течения, — сказал он наконец. — Это единственное развлечение, которое меня до сих пор не утомило. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на тёмный лес, на силуэты, бродящие между сосен. — У тебя есть неделя, — сказал он, не оборачиваясь. — Через семь дней я заберу книгу. Если ты к тому времени не расшифруешь её — я заберу и книгу, и ответы. Навсегда. — А если расшифрую? Он обернулся. Его глаза снова стали красными, как две капли крови на снегу. — Тогда мы поговорим на равных, — сказал он. — Впервые за четыре жизни. — Ответь мне на ещё один вопрос, — говорю я, и мои пальцы нервно гладят край книги. — Что было в прошлые разы? Он замирает. А потом его глаза, секунду назад полыхавшие красным, снова становятся карими. — В прошлые разы ты снова и снова возвращалась ко мне, — отвечает он. — Сдавалась. Просила открыть книгу. Просила научить. И каждый раз… — он замолкает, проводит языком по губам, — каждый раз ты умирала, так и не успев прочесть последнюю страницу. — Сейчас мне даже интересно, что ты будешь делать, — добавляет он, и уголок его рта дёргается в лёгкой полуулыбке. — Хорошо, — киваю я, чувствуя, как горло сдавливает колючий ком. — У меня ещё один вопрос. Он садится напротив, прямо на пол, на холодные доски, и смотрит на меня снизу вверх. Его лицо оказывается на уровне моих колен, и мне приходится опустить взгляд, чтобы не потерять контакт с этими карими, внимательными глазами. — Почему ты влюбился в меня? Клянусь, я никогда не видела демона, который смущается. Люцифер отстраняется всего на долю секунды, но я замечаю. Его ресницы опускаются, пальцы, лежащие на коленях, чуть сжимаются, а на скулах проступает слабая, едва уловимая тень.Он откидывает голову набок, и длинная прядь тёмных волос падает ему на лоб. Молчит. Думает. Впервые я вижу его размышляющим, а не просто уверенным в себе. — Ты хочешь правду? — спрашивает он наконец. — Всегда. Он наклоняется ближе, так близко, что я вижу каждую ресницу, каждую мелкую чёрточку его безупречного лица. — В первый раз, когда ты меня призвала — в той башне, при свечах, с дрожащими руками и книгой на коленях, — я подумал: «Какая глупая, какая напуганная, какая обычная. Таких тысячи». Я явился, чтобы посмеяться. Чтобы забрать твою душу и забыть о тебе через неделю. Он замолкает. Проводит пальцем по моей коленке. — Но ты открыла рот, — продолжает он, и в его голосе появляется что-то новое, незнакомое. — И сказала не то, что я ожидал. Не «дай мне богатства», не «сделай меня красивой». Ты сказала: «Я хочу, чтобы хоть один взглянул на меня без жалости». Понимаешь? Не без страха. Не без желания. Без жалости. Я молчу. В горле пересохло. — Я тогда не понял, — усмехается он. — Решил, что ты просто странная. Но вернулся. Через год, когда ты уже почти забыла обо мне. Ты сидела у окна, смотрела на луну и улыбалась — такой пустой, такой потерянной улыбкой. И я понял, что не могу уйти. Что хочу смотреть на эту улыбку снова и снова. Что готов за неё убивать. И умирать. Хотя я не умираю. Он берёт мою руку холодной ладонью накрывает мою тёплую, и смотрит мне в глаза. — Вот почему. Потому что ты единственная за всю вечность, кто попросила меня о том, чего у меня самого никогда не было. Взгляда без жалости. Я выдыхаю. Кажется, забываю, как дышать. — И потом, — добавляет он, и улыбка его становится прежней — опасной, хищной, — четыре жизни наблюдать, как одна и та же душа мечется в клетке, которую сама для себя построила… это, знаешь ли, затягивает. Я закатываю глаза, чтобы не разреветься. — Ладно. Ещё вопрос. Он кивает, разрешает. — Люцифер — это твоё единственное имя? Он задумчиво крутит прядь моих волос, которая упала на плечо. — Меня называют по-разному, — отвечает он. — Ты предпочла это имя. В первый раз, когда позвала, ты прошептала именно «Люцифер». Не «Сатана», не «Вельзевул», не «Падший». Не «Утренняя Звезда», хотя это моё любимое. Ты выбрала самое древнее, самое личное. И я подумал — она знает, что говорит. — А ещё меня звали… — он смотрит в потолок, будто перебирает в памяти бесконечный свиток. — Азазел. Самаэль. Дракон. Змий. Обольститель. Повелитель мух (это мне меньше всего нравится). Князь Тьмы. Просто — Дьявол. — Он усмехается. — Но для тебя я Люцифер. Светоносец. Тот, кто принёс свет — и был проклят за это. Он отпускает мою руку, отодвигается, встаёт. — Семь дней, Виолетта. Не трать их на вопросы, ответы на которые ты уже знаешь. И исчезает. Оставляя меня наедине с книгой, с его словами и с запахом табака, который медленно выветривается из чёрного дома.