Глубоко в лесу

Утром я проснулась от стука в дверь. Я лежала на диване, так и не ушла наверх, и книга лежала на моей груди. Пальцы всё ещё сжимали её переплёт, даже во сне. Я открыла глаза и увидела Бойда. Он стоял в дверях, серьёзный, сосредоточенный, с каким-то новым, незнакомым выражением на лице. — Твой друг очнулся, — сказал он. — Несёт какой-то бред. Я хочу, чтобы ты это услышала. Я села, и книга скользнула с груди на колени. Сердце ёкнуло не от испуга, от предчувствия. Я взяла её, прижала к себе. Не хочу, чтобы украли. И пошла за Бойдом, почти бегом, босиком, на ходу натягивая старую рубашку, которая висела на спинке дивана. Больница встретила нас запахом йода и криком. Боди метался по койке, рвал бинты, размахивал руками. Кристи и Лейла пытались его удержать, но он был сильнее, здоровенный, обезумевший, с красными глазами и перекошенным лицом. — Пустите! — орал он. — Я должен её найти! Где она? Виолетта! Алекса сидела на своей кровати, поджав колени, и смотрела на брата с ужасом. Её лицо было белым, как простыня, а губы дрожали. Я шагнула в палату. Боди замер, как будто кто-то нажал на паузу. Его глаза нашли меня. — Вот ты где! — выдохнул он. — Боди, что случилось? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как ты нас нашла? Признавайся… Он замер, наклонил голову, и его губы растянулись в улыбке, кривой, нехорошей, такой, какой я у него никогда не видела. — Ведьма! — выплюнул он, и слово ударило в меня, как пощёчина. — Ты ведьма! Ты связана с дьяволом! Я видел своими глазами! Внутри всё оборвалось. Холод пополз от позвоночника к затылку, сжал виски. — Каким дьяволом? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим, тонким, как струна. — Ты ведьма, Виолетта! Ведьма! — Он отшвырнул Кристи и Лейлу. — Ты привела нас сюда! Ты! И он — твой хозяин! Он рванул ко мне, как бык, с кулаками наготове. Бойд шагнул вперёд, закрыл меня собой: — Эй, друг! Спокойно! Это место играет с твоим разумом! Послушай меня! Боди оттолкнул шерифа не глядя, с какой-то нечеловеческой силой. Бойд покачнулся, ухватился за край койки, но устоял. А Боди снова шагнул ко мне, сверкая глазами: — Ведьма! Ведьма! Это всё твоя вина! Твоя! Лейла оказалась рядом, схватила меня за руку, дёрнула к выходу. Я не сопротивлялась. Ноги сами несли меня, колени дрожали, дыхание сбилось. Она вытащила меня на крыльцо, под прохладное утреннее небо. Лёгкие горели, глаза щипало. Лейла обняла меня за плечи, гладила по спине, по растрёпанным волосам. — Тише, — шептала она, — тише, он не в себе! Он просто не в себе! Я кивнула. Рот открывался, но слов не было. Только стук сердца, который колотился где-то в ушах. — Да, — выдавила я наконец. — Он не в себе. Лейла довела меня до самого крыльца, не отпуская руку. У двери она остановилась, заглянула в глаза. — Запри дверь, — сказала она тихо. — На случай, если Боди ещё что-то взбредёт в голову. Я кивнула, но не успела ответить, сзади послышались тяжёлые шаги. Бойд подбежал к нам, тяжело дыша, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Он переводил взгляд с меня на Лейлу, с Лейлы на дверь, и в его глазах горело то, что я боялась увидеть, подозрение. — Что он несёт? — спросил он в лоб, не тратя времени на приветствия. — Ты понимаешь, что он говорит? Ты связана с этим? Лейла сжала мою руку, потом отпустила, сделала шаг назад, давая мне пространство, но оставаясь рядом. Я помотала головой. Слишком быстро, слишком нервно. — Нет, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, как из бочки. — Это бред. Это место сводит с ума. Ты сам знаешь. Бойд потер вспотевший лоб, провёл ладонью по лицу. — Ему придётся остаться в больнице, — сказал он. — Мы его связали. Кристи дала успокоительное. Но я не знаю, что будет, когда он очнётся. Место действительно играет с нами в злую шутку. Он замолчал. Смотрел на меня. Долго, пристально, изучая каждую черту моего лица, каждое движение, каждую тень, которая падала на мои щёки. — Скажи, Виолетта, — голос его стал ниже, почти шёпотом. — Ты связана с каким-то демоном? Вопрос повис в воздухе, как лезвие. Внутри меня всё оборвалось и в то же время я почувствовала странное, ледяное спокойствие. — Нет, — ответила я. Одно слово. И ложь, которая прозвучала так убедительно, что я почти поверила себе. Бойд кивнул. Я осталась одна. Зашла в дом, закрыла дверь, задвинула засов. Прислонилась спиной к дереву и сползла на пол. Книга всё ещё была в моей руке. Он явился, как всегда из тени, без стука, без приглашения. Просто сгусток тьмы в углу комнаты сгустился, выдохнулся, и вот он уже стоит, прислонившись к косяку, засунув руки в карманы чёрного плаща. Ленивый, опасный, красивый до зубовного скрежета. Я не вздрагиваю. Уже привыкла. Только книга на столе медленно закрывается сама собой, или это ветер? — Что происходит с Боди? — спрашиваю я, не поднимая головы. Пальцы гладят кожаный переплёт. — Он знает? Люцифер пожимает плечами. — Возможно, — тянет он, разглядывая свои ногти. — Иногда место играет против нас. Я вскидываю взгляд. Внутри закипает злость. — Так этим местом управляешь ты. Разве нет? Он усмехается. Усмешка получается кривой, почти нежной и от этого становится жутковато. — Я его создал, — поправляет он, делая шаг в мою сторону. — Ты его создала. Но тёмная сила… — он разводит руками, и кончики его пальцев вспыхивают алым, — она не управляема. Никем. Даже мной. Место чувствует, что ты борешься. И оно борется в ответ. Через него. Через твоих друзей. Через страх, который ты сама же и породила. Я встаю. Всё внутри дрожит, но я не позволяю себе сломаться. — Оставь Боди в покое, — говорю я, и голос мой режет тишину, как нож. — Прошу. Он может вызвать подозрения. Люцифер подходит ближе, так близко, что я чувствую холод его тела. Запах табака и леса забивает ноздри. — А что, если он уже вызвал, Виолетта? — шепчет он. — Что, если твой друг — не единственный, кто начал задавать вопросы? Я отшагиваю, чтобы видеть его лицо, его глаза. — Тогда я сама всё им расскажу, — говорю я твёрдо. — Всю правду. О нас. О книге. О том, кто я. Люцифер молчит. А потом его лицо меняется, лёгкая усмешка тает, оставляя место чему-то другому. Чему-то почти уязвимому. — Ты не посмеешь, — говорит он тихо. — Проверь. Он смотрит на меня, и в его глазах вспыхивает красное, всего на секунду. Но искра, которая проскакивает между нами, обжигает, как пламя. — Ты всегда была слишком храброй для своей же пользы, — выдыхает он. — И слишком глупой, чтобы это признать. — А ты — слишком самоуверенным, — парирую я. — Думаешь, я буду вечно плясать под твою дудку? Думаешь, я боюсь тебя? Он усмехается и в этой усмешке столько горечи, что у меня сжимается сердце. — Нет, — говорит он. — Ты боишься себя. — Я не трону твоего Боди, — бросает он через плечо. — Но за его язык я не отвечаю. Это место пьёт страхи и выплёвывает их наружу. Готовься к тому, что твои секреты перестанут быть секретами. Я не собираюсь сидеть и тратить время впустую. Семь дней — это не подарок, это приговор с отсрочкой. Значит, эту неделю я не буду спать. Не буду есть. Не буду бояться. А бояться того, что Боди может сказать лишнего, тем более. Вряд ли ему кто-то поверит. Он провёл в лесу несколько дней, вернулся с раной, бредил, кричал. Люди здесь привыкли, что лес сводит с ума. Им проще списать всё на безумие, чем поверить в ведьму с книгой. Я выхожу через заднюю дверь чёрного дома тихо, крадучись, чтобы Лейла, которая всё ещё сидит на крыльце, не заметила моего ухода. Потом бегу вдоль забора, через кусты, до самой тропы, ведущей на холм. Внутри всё горит: страх, надежда, отчаяние. Но это топливо. Я буду гореть, но успею. Коммуна сегодня на удивление тиха. Ни музыки, ни споров, ни смеха. Все заняты делом, кто в саду, кто в доме. Я нахожу Стена во дворе, он сидит на перевёрнутом ящике, чистит картошку, сосредоточенно и медленно. В его руках обычная жизнь, которую он пытается удержать среди всего этого ада. — Стен, — зову я. Он поднимает голову. Увидев меня, откладывает нож и картофелину, вытирает руки о штаны. — Что-то нашла? — спрашивает он тихо. — Да, — говорю я. — Идём, это не для чужих ушей. Мы поднимаемся в его комнату. Стен закрывает дверь, садится на кровать, достаёт свою папку. Я сажусь рядом. — Я нашел ещё несколько символов в своих записях, — говорит он, выкладывая листки. — Вот. «Страх». И «боль». Вот эти. Я смотрю на знаки, которые он обвёл красным. Странно, но они уже не кажутся чужими. Как будто я узнаю их. — Стен, — начинаю я осторожно, потому что врать ему не хочется, но правду говорить нельзя. — Мне нужно найти одну главу в книге... Главу о призыве демона, чтобы продать душу. Он замирает. Расширяет глаза, и на его лице появляется то выражение, с которым люди смотрят на только что зажжённую спичку рядом с пороховой бочкой. — Зачем тебе это? — шепчет он. — Нет, нет... Это просто… сон. Я видела сон, и мне нужно найти именно эту главу. Там был ответ как нам выбраться. — Я сомневаюсь, конечно, что всё это реально, — говорит он, потирая переносицу. — Но это место… чудоковатое. Монстры по ночам, люди исчезают… Ты уверена, что хочешь найти именно это? Ритуалы призыва не шутка. Даже если это просто сон. — Уверена, — говорю я, и вкладываю в этот голос всю силу, всю решимость, на которую способна. — Я видела сон с этой главой. И там был ответ. Стен, мы все хотим отсюда выбраться. Я не исключение. Он чешет голову, трогает очки, поправляет их. Смотрит на книгу, на свои записи, снова на меня. — В книге больше шестисот страниц, — говорит он устало. — Даже если мы будем работать круглые сутки, это займёт не меньше двух недель. Сколько у меня времени? Я опускаю взгляд. Сжимаю край стола, чтобы не дрожать. — Это тебе не понравится, — отвечаю я тихо. — Семь дней, Стен. Он бледнеет. Я вижу, как его пальцы дрожат, как он сжимает ручку, чтобы успокоиться. — Ты хоть понимаешь, что просишь? — говорит он, и голос его становится твёрже. — Найти в средневековом гримуаре ритуал продажи души — это не просто перелистать страницы. Это… это как искать иголку в стоге сена. — Знаю, — отвечаю я. — Но ответы и наши жизни зависят от твоих знаний. Он молчит долго. Так долго, что я слышу, как за окном ветер шевелит листву и как где-то внизу Донна ругается на кого-то. — Ты поэтому попросила меня? — спрашивает он наконец. — Потому что знала, что я не смогу отказать? — Я попросила тебя, — отвечаю я, глядя ему в глаза, — потому что ты единственный, кто может это сделать. И потому что я знаю — ты тоже хочешь домой. — Ладно, — говорит он, разворачивая книгу на первой странице. — Семь дней. Значит, не будем терять ни минуты.

***

Я не сплю уже третьи сутки. Голова гудит так, будто внутри поселился целый рой шершней, а глаза режет от каждой буквы, каждого символа. Мы со Стеном расшифровали сто пятнадцать страниц, почти пятую часть книги. Сто пятнадцать. А впереди ещё четыреста. И всего четыре дня. Мне не нравится использовать бедного парня. Он спит урывками, иногда прямо за столом, уткнувшись лицом в свои записи. Я слышу, как он бормочет во сне: какие-то формулы, имена, обрывки древних языков. Он не просил об этом. Он просто оказался рядом, когда мне понадобился переводчик с мёртвых языков. Но выбора нет. Ни у меня, ни у него. По ночам, когда Стен храпит над своими бумагами, я продолжаю одна. Листаю страницы, вглядываюсь в иероглифы, сравниваю со словариком, который он для меня составил. В голове всё перемешивается, символы, страхи, обрывки чужих жизней. Что-то внутри подсказывает: ритуал призыва где-то в середине. Интуиция, память первой Виолетты, или сам Люцифер шепчет, не знаю. Но я не могу пропустить ни одной страницы. Вдруг ответ там, где я не жду? Я листаю книгу без цели. Картинки уродливые, пугающие, с демонами в классическом понимании: рога, копыта, крылья летучих мышей. Никакого сходства с моим. Только чернила, выцветшие настолько, что местами стерлись до дыр. Кто-то писал это от руки, дрожащей рукой, может быть, сам призывающий. Или тот, кто хотел предостеречь. Я сама не замечаю, как голова падает на раскрытую страницу и проваливаюсь в сон. Мне снится другая я. Не первая Виолетта в башне, не я, не та, что продала душу. Другая. Какая по счету? Я в медицинском костюме, грязном, в пятнах. В руках бинты, в голове холодная, профессиональная решимость. Передо мной на полу лежит мужчина. Истекает кровью. Его грудная клетка разорвана, будто кто-то провёл когтями, огромными, как серпы. Ночные монстры. Свеча одна на всю комнату. Её пламя мечется, отбрасывает прыгающие тени. Я накладываю швы, пальцы двигаются быстро, привычно. В прошлой жизни я была врачом? — Виолетта! — голос за спиной, резкий, перепуганный. Я оборачиваюсь, мужчина, которого я не знаю, но он знает меня. Его лицо искажено ужасом. — Оставь его! У нас мало времени! Нужно найти укрытие! Я мотаю головой. Мои руки продолжают работать. — Я не хочу его оставлять. Он мой друг. — Пойдём в погреб, — мужчина хватает меня за руку, тянет, и я чувствую, как его пальцы дрожат. — Там нас не найдут. Я просыпаюсь от криков. Настоящих. Жутких, высоких, похожих на смех и на вопль одновременно. Содрогаюсь всем телом, выпрямляюсь, и книга соскальзывает со стола на пол. Стен не слышит — он спит, уронив голову на сложенные руки, его очки съехали набок. Он тоже устал. Мы оба устали. Я подхожу к окну. За стеклом чернота. Луна спряталась за тучами, и только тени мечутся внизу, у дома. Я всматриваюсь, и сердце пропускает удар. Монстры. В старомодных костюмах, с чёрными глазами и кукольными улыбками. Они входят в дом. Парадная дверь открыта — как? Почему? Где Донна? Где все? — Стен! — я бросаюсь к нему, трясу за плечо. — Стен, быстрее! Надо бежать! Он дёргается, выпрямляется, шарит рукой по столу, нашаривает очки. — Что? Что случилось? — Они здесь! Я видела! Вставай, скорее! Он бледнеет ещё сильнее обычного. Его глаза расширяются, и он начинает дрожать мелкой, противной дрожью. — Как они вошли в дом? — Я не знаю! И сейчас не время выяснять! — Я хватаю книгу со стола, сую ему в руки. — Держи. Мы должны тебя спрятать. — Спрятать? Меня? — он смотрит на меня, не понимая. — Быстрее! В коридоре шум. Крики, выстрелы. Кто-то орет. Я толкаю Стена к двери, приоткрываю и вижу их. Двое. Женщина с длинными чёрными волосами, в кружевном платье, и мужчина в сюртуке, с тростью. Они стоят в разных концах коридора и улыбаются. — Вот вы где, — напевает женщина, делая шаг в нашу сторону. — А мы вас потеряли. Я выталкиваю Стена в комнату, захлопываю дверь. — Держи книгу. Беги к окну. Там выход на крышу. — А ты? — он сжимает книгу, но не двигается с места. — Я задержу их. Живо! Он мнётся, переступает с ноги на ногу. А дверь уже содрогается от ударов. Стен скулит тихо, жалобно. — Это конец. Мы все мертвецы. — Нет! — рявкаю я, и он вздрагивает. — Бегом, я сказала! Стен подбегает к окну, распахивает створку, перелезает на крышу. Книга у него под мышкой. Я слышу, как стучат его зубы. — А ты? — оборачивается он. — Я их задержу. Береги книгу! Лезь! Он исчезает. А я прижимаюсь спиной к двери, вжимаюсь, как могу, хотя понимаю меня сметут, как щепку. Дверь вылетает с такой силой, что меня отбрасывает в комнату. Я лечу спиной вперёд, ударяюсь о стол, опрокидываю чернильницу. Чернила разливаются по полу, по моей рубашке. — Твою мать! — выдыхаю я, поднимаясь на локтях. Двое стоят в дверях, перекрывая выход. Их улыбки стали ещё шире. — Виолетта, — мурлычет женщина. — Ты не должна прятаться. Мы пришли не за тобой. Я понимаю. Они пришли за Стеном. За его знаниями. За книгой. Один из них уже лезет в окно, как паук. — Не трогайте его! — кричу я, но женщина хватает меня за волосы, дёргает назад. Моя голова с треском ударяется о край стола. Во рту вкус крови. — Люцифер! — ору я, но он не приходит. Тишина. Только смех монстров. — Не придёт, — шепчет женщина мне в ухо. — Мы просто пришли поиграть. Она проводит ногтями по моей спине глубоко, до кости, кажется. Я кричу от боли, от бессилия, от ярости. Спина горит, по рубашке растекается тепло. Кровь. — Ублюдок! — шепчу я, глядя в потолок, на тень, которая не шевелится. — Мерзавец! Я лежу на животе, щекой прижавшись к холодному полу, и чувствую, как по спине растекается липкое тепло. Спина ноет не так, как ноют мышцы после тренировки, а как живая плоть, которую рвали чужие ногти. Кажется, кости целы. Нахожу в себе силы хоть чуть приподняться, опираюсь на локти и меня снова толкают вниз. Грубо, без интереса, как надоевшую игрушку. — Лежи, — бросает женщина, и её голос — сладкий, как сироп, и такой же приторный. Стен там один. На крыше, на холоде, с книгой в руках и с ужасом в гласах. Ему страшно, страшнее, чем мне. Он не воин, не бегун, не тот, кто умеет уворачиваться от смерти. Он просто лингвист, который чистил картошку во дворе. А в его руках наше спасение. В его голове знания, которые могли бы ускорить расшифровку. Если бы он остался жив. Женщина берёт меня за волосы, пальцы ледяные, длинные, с острыми ногтями, впиваются в кожу головы. Поднимает. Тащит к окну. — СМОТРИ! — её голос звенит от удовольствия. Я смотрю. Стен лежит на крыше крыльца, скорчившись, прижимая книгу к груди, как ребёнок плюшевого мишку. Его очки слетели, волосы растрепаны, лицо белое, как мел. Над ним стоит тот, в сюртуке. Он наклоняется. Его рука бледная, с длинными пальцами ложится на живот Стена. И начинает рвать. Не спеша, с наслаждением, как ребёнок, который разворачивает подарок. Стен кричит один раз, коротко, и замолкает. Только хрипит, только смотрит на небо пустыми глазами. Я закрываю глаза. Слёзы текут сами, горячие, солёные, смешиваются с кровью на лице. Не могу смотреть. Не могу. Женщина бросает меня на пол равнодушно, как мешок с картошкой, и уходит. Я слышу, как её шаги удаляются по коридору, как смех их обоих тонет в общем крике, который стоит над коммуной Тяжело дышу. Каждый вдох боль в разорванной спине, каждый выдох всхлип. Я лежу. Не знаю сколько. Минуту, час, вечность. А потом нахожу в себе силы, последние, из последних. Поднимаюсь, цепляясь за стены, за стул, за косяк окна. Ползу к подоконнику. Переваливаюсь через край и падаю спиной на крышу. Кричу от боли, которая вспыхивает в разорванной спине, от обиды, от ярости, от бессилия. Переворачиваюсь. Ползу. Руками, локтями, подтягивая тело, которое не слушается. Ползу к Стену, который уже не дышит. Он лежит на спине, руки раскинуты, глаза открыты. Книга под его боком, в луже крови. Я вытираю руки о рубашку, беру её, прижимаю к груди. Моё тело больше не держится. Пальцы скользят по мокрой черепице, и я соскальзываю с крыши медленно, как снег с карниза. Падаю на жёсткую землю, на спину, и воздух выбивает из лёгких единым, хриплым стоном. Земля холодная, пахнет сыростью и смертью. Я лежу, смотрю в небо, где нет ни звёзд, ни луны. Задыхаюсь от бессилия. Начинаю терять сознание, края мира темнеют, звуки затихают. Но я вижу как ко мне кто-то бежит, Бойд? Поднимает меня осторожно, как раненую птицу, и кладёт на заднее сиденье машины. На той самой, на которой я приехала в это чертово место. Мы едем. Я слышу голоса Эллиса и Мэгги, их прерывистое дыхание. Рядом со мной моя книга, залитая чужой кровью. Мы останавливаемся. Меня снова поднимают на руки и мы входим в больницу. Кристи уже здесь. Она смотрит на меня, на мою спину, на книгу, которую я не отдаю. В темноте, перед самым провалом, я слышу голос. Его. Люцифера. — Ты живучая, — говорит он. — Мне это всегда нравилось.

***

Я резко встаю с кровати, рывком, будто от толчка изнутри. Лёгкие хватают воздух, сердце колотится где-то в горле, перед глазами всё ещё стоят картины прошлой ночи: чёрные глаза, кукольные улыбки, кровь на крыльце, Стен, сжимающий книгу. Я не сразу понимаю, где я. Белые простыни, запах йода, чьи-то стоны — больница. — Тихо, тихо… — Алекса мягко берёт меня за плечи и укладывает обратно на подушку. Её руки дрожат, но голос звучит ровно, почти спокойно. — Всё хорошо. Ты цела. Дыши. Я осматриваюсь. На соседних койках раненые жители коммуны. Кто-то с перевязанной головой, кто-то со сломанной рукой, одна женщина тихо плачет, отвернувшись к стене. Боди нет, наверное, в другой палате, связанный, под успокоительным. Я перевожу взгляд на Кристи, она сидит на табурете у окна, бледная, измученная, с тёмными кругами под глазами. Не спала всю ночь. Спасала наши задницы. — Как они зашли ночью в дом? — шепчу я, и голос кажется чужим, хриплым. Слишком громким в этой тишине. Кристи протягивает мне стакан воды. Я делаю глоток, и вода обжигает горло. — Кто-то открыл окно, — говорит Кристи устало. — Как сказала Донна… кто-то из своих. Может, случайно. А дальше… — Она всхлипывает, прижимает ладонь ко рту, но сдерживается, не плачет. Только глаза становятся мокрыми. Алекса заканчивает за неё, присаживаясь на край кровати: — А дальше на вас напали. Почему ты осталась в коммуне? Мы думали, ты будешь дома. Я закрываю глаза и снова вижу Стена. Его растерзанное тело на крыше, очки, слетевшие с лица, руки, сжимающие воздух. И книгу, залитую кровью, которую я вытерла о свою рубашку. — Мы расшифровывали книгу, — говорю я, и каждое слово даётся с трудом. — Книгу! — я дёргаюсь, сажусь, несмотря на боль в спине. — Где моя книга? — Тише, она тут, — Алекса пододвигает к моим ногам чёрный переплёт. — Никто её не трогал. Я хватаю книгу и прижимаю к себе. Будь ты проклят, Люцифер. Будь проклят. Ко мне подходит Кенни. Он тоже бледный, осунувшийся, в форме, которую не снимал, наверное, со вчерашнего дня. В глазах усталость и горечь. — Мы спасли кого могли, — говорит он, и его голос звучит глухо. — Но потерь много. Я рад, что ты спаслась. Я криво улыбаюсь, одними уголками губ, и эта улыбка, наверное, выглядит страшнее любой гримасы. — Пришлось сигануть в окно, — говорю я. — Никогда не любила высоту. Кенни не улыбается. Только кивает и отходит к другим раненым. Алекса сжимает мою руку. — Ви, что за книга? Что там такое важное, что ты готова была умереть за неё? — Потом, — говорю я. — Всё потом. Дай мне немного времени. Она кивает, встаёт, подходит к Кристи. Дверь больницы распахивается с глухим стуком, и я слышу его дыхание раньше, чем вижу лицо. Тяжёлое, сбитое, он бежал. Дэниел влетает внутрь, останавливается на секунду, обводит взглядом палату, койки, бинты, лица. И сразу находит меня. Я вижу, как он волновался. Как боялся. Как, наверное, молился всю ночь. Он пересекает комнату быстрыми шагами, опускается на край моей кровати, берёт мою руку в свои. — Виолетта, — выдыхает он. — Ты живая. Я так рад. Я кладу свободную руку поверх его. Пальцы у меня холодные, но он не отдёргивается. — Спасибо, — говорю я тихо, — что переживал за меня. Я наклоняюсь чуть ближе к его лицу, к его запаху, к теплу, которое от него исходит. — Сколько погибло? — шепчу я, потому что боюсь ответа, но должна знать. Дэниел качает головой. Медленно, тяжело, как будто сам отсчитывает каждую потерю. — Тринадцать человек, — говорит он. Голос его глухой, срывается. В голове пустота. А потом резкий поток мыслей, холодный, как ледяная вода: тринадцать человек погибло из-за того, что я доверила расшифровку одному. — Мне так жаль… — говорю я вслух. Слова звучат пусто, но другого нет. Нет слов, чтобы унять эту тяжесть. Нет прощения, которого я могла бы попросить. Он наклоняется ко мне, и его губы касаются моего лба. — Ты главное поправляйся скорее, — говорит он, отстраняясь, но не отпуская моей руки. — А я пойду поговорю с Кристи. Ей сейчас нужна помощь. Он сжимает мои пальцы в последний раз, встаёт и уходит. Я провожаю его взглядом. К обеду я нахожу в себе силы встать. Спина болит, грудь перетянута бинтами, каждый вдох отдаётся тупой пульсацией в рёбрах. Алекса просит не вставать, умоляет, сжимает мою руку, но я должна. Я должна посмотреть в эти дьявольские глаза. Книгу беру с собой, прижимаю к груди, как щит, как доказательство, как обвинение. Я выхожу из больницы и останавливаюсь. Перед крыльцом, прямо на траве, лежат тринадцать тел. Накрыты простынями, грязными, в пятнах, сквозь которые сочится кровь. Ткань прилипла к лицам, и ветер иногда приподнимает края, открывая то чью-то руку, то босую ступню, то седые волосы. Сердце снова сжимается так, что не вздохнуть. Я бреду в сторону леса, шатаясь, цепляясь за воздух, за деревья, за собственную решимость. Сейчас никому нет до меня дела. У них похороны, больные, слёзы, гнев. Никто не смотрит, как я ухожу. Никто не окликает. И я даже рада, не нужно врать, не нужно объяснять, зачем иду туда, откуда не все возвращаются. Я останавливаюсь у первой ели, прислоняюсь спиной к шершавому стволу. Колючие ветки царапают щёки, но это почти приятно, живая боль вместо той, ноющей, что внутри. Отдыхаю. Собираю силы. И снова иду к озеру. Сажусь на землю, сырую, пахнущую прелыми листьями. Стону от боли, от усталости, от всего, что накопилось. И он появляется, будто ждал. Сидит рядом, смотрит на озеро, на чёрную гладь, на отражение облаков. Не на меня. Наверное, смотреть стыдно. Или больно. Или просто не хочет видеть то, что сам сделал. — Зачем ты это сделал? — спрашиваю я шёпотом. Голос ломается. Он отвечает не сразу. Медлит, проводит пальцами по траве. — Я хотел тебя спасти, — говорит он. — Спасти? — я поворачиваюсь к нему, и боль в груди вспыхивает с новой силой. — Ты убил Стена. Меня покалечили. Тринадцать человек погибли! Он пожимает плечом с ленцой, будто речь идёт о сломанной чашке. — Ну, мои мышки чуть увлеклись. Целью был Стен. Обижаться не стоит. — Ты сейчас шутишь? — я не верю своим ушам. Внутри закипает ярость, горячая, красная, перед глазами плывёт. Он вздыхает тяжело, как усталый учитель перед нерадивым учеником. — Стен был опасен для тебя. — Почему? — Ты видела, что он писал в своих записях? — он поворачивается ко мне, и его глаза сегодня тёмно-карие смотрят в упор. Я молчу. Не видела. У меня не было времени. — Стен был не глупым человеком, — продолжает он. — Он догадался. Понял, что ты хочешь призвать демона. Понял, что ты хочешь продать душу — мне. Он вёл дневник, Виолетта. Страницу за страницей, где называл тебя ведьмой. Внутри всё холодеет. Пальцы, сжимающие книгу, немеют. — Ты должна сказать мне спасибо, — он отворачивается к озеру, и его профиль кажется вырезанным из тёмного дерева. — Я уберёг тебя. — Меня ранили, — шепчу я. — Я чуть не умерла. — Я бы не позволил, — отвечает он спокойно. — Ты чудовище, — говорю я. Он кивает. — Да. Но я твоё чудовище.