Анатомия идеального кадра

«Мы можем долго жить в изоляции, привыкая к чужим тяжелым рукам, крикам и вечному страху совершить ошибку. Мы учимся носить маски, улыбаться, когда внутри все горит от боли, и прятаться в самые темные углы. Но стоит лишь однажды встретить человека, чья душа соткана из добра и понимания, как вся эта выстроенная годами защита рушится. Эта встреча не решает всех проблем, но она дарит самое главное — надежду на то, что завтрашний рассвет принесет с собой что-то прекрасное, и страх перед будущим наконец-то отступает».

Шарлотта Бронте

Музыка ворвалась в его жизнь слишком рано — в те самые полных пять лет, когда за окнами старенького, тесного дома в Гэри, штат Индиана, вовсю звенел беззаботный детский смех. Пока сверстники резвились на пыльных улицах и гоняли мяч, Майкл часами стоял в душной гостиной, упрямо оттачивая каждую строчку, каждый полутон и движение до абсолютного, выматывающего идеала. Ориентиром в этой бесконечной работе служил лишь один человек. Мальчик пел и танцевал до тех пор, пока тяжёлая отцовская ладонь наконец не хлопала его по плечу, и в тишине комнаты не раздавалось сухое, брошенное сквозь зубы: «Свободен». Для Джозефа Джексона это короткое слово никогда не было похвалой — оно лишь означало, что результат на сегодня стал хотя бы приемлемым, и планка «достаточно» наконец достигнута. Майкл пришёл в группу своих старших братьев совсем крошечным, робким мальчиком. Поначалу его задвигали на задний план, доверяя лишь скромную роль бэк-вокалиста и бэк-танцора, где он послушно повторял движения за старшими. Однако музыка внутри него развивалась с какой-то пугающей, космической скоростью. Спустя всего пару лет, к своим семи годам, этот хрупкий ребёнок совершил невероятный рывок, заняв место основного вокалиста коллектива, который к тому времени как раз переименовали из «The Jackson Brothers» в «The Jackson 5». Уже тогда, только-только нащупывая свой путь и открывая необъятный мир звуков, Майкл умудрялся творить на сцене настоящее волшебство. В его юном голосе звенела поразительная, совсем не детская глубина, а манера двигаться и чувствовать ритм казалась настолько зрелой и гипнотической, что он мгновенно, без единого усилия превращал себя в абсолютный центр любого выступления. Стоило ему сделать шаг вперёд к микрофону, как пространство вокруг словно сжималось — абсолютно все взгляды в зале, как заворожённые, устремлялись только на него одного. К 1967–1968 годам «The Jackson 5» уже вовсю колесили по стране, увязая в изнурительном гастрольном маршруте, известном как «Chitlin’ Circuit» — череде прокуренных ночных клубов, дешёвых театров и провинциальных площадок для темнокожей публики. Это была суровая школа выживания, но именно в этой дорожной пыли ковался их характер. А уже в 1969 году привычная жизнь братьев круто, бесповоротно перевернулась. На одном из очередных сборных концертов, где Джексоны выступали на разогреве у суперзвёзд того времени, в зале оказалась Сьюзан де Пас — творческий ассистент Берри Горди, всемогущего главы легендарного лейбла Мотаун. Поражённая до глубины души той бешеной энергетикой и профессионализмом, с какими маленькие парни из Индианы выкладывались на сцене, Сьюзан пришла в полный восторг. Вернувшись в Лос-Анджелес, она буквально засыпала Берри Горди уговорами, требованиями и мольбами лично обратить внимание на этот уникальный семейный подряд. С того самого судьбоносного момента жизнь Майкла стремительно, необратимо закрутилась в сумасшедшем вихре, не оставляя ему ни единого шанса на простое человеческое детство.

***

Март 1971 года.

Калифорния, Лос-Анджелес, поместье Хейвенхёрст.

— Ещё раз! Майкл, смотри мне в глаза! Твои зрители стоят прямо перед тобой, а не в штанах твоего брата! Живее! — резкий, хлесткий окрик Джозефа, полный привычного недовольства и стального раздражения, в очередной раз эхом пронзил душное пространство вокруг, заставляя парня внутренне сжаться и мгновенно вскинуть голову. Строгий отцовский контроль и изнуряющие прогоны до седьмого пота оставались неизменным спутником их жизни, где бы они ни находились. А география их будней к тому моменту изменилась кардинально: в начале марта 1971 года вся большая семья Джексонов окончательно покинула родные края и переехала в Энсино, штат Калифорния, триумфально поселившись в роскошном, огромном особняке Хейвенхёрст. Это было время невероятного, ошеломительного взлета популярности группы «The Jackson 5». Бешеный успех первых синглов и оглушительная «Джексомания», захлестнувшая Америку, позволили им навсегда оставить позади крошечное, душное бунгало в рабочем Гэри. Перебравшись в один из самых престижных и цветущих районов Лос-Анджелеса, они начали совершенно новую главу своей жизни — под палящим, ослепительно-жарким калифорнийским солнцем, которое теперь щедро освещало их путь к вершинам музыкального олимпа. С самого утра, несмотря на то, что на календаре была суббота, для Майкла уже давно не существовало такого понятия, как выходные. Пока сверстники отсыпались или лениво планировали свой день, группа молодых парней уже стояла во дворе под ослепительным, плавящим калифорнийским солнцем. На раскалённом асфальте они раз за разом оттачивали репетиционный номер, до хрипоты тренируя идеальное звучание голосов. Джозеф требовал от них невозможного — чтобы они дышали в унисон, двигались как единый, отлаженный механизм, а Майкл… Майкл должен был неотрывно смотреть прямо перед собой, ловя каждый тяжёлый взгляд отца. Под конец, когда парни окончательно выдохлись, но отчаянно пытались не показывать своей усталости перед строго наблюдающим за ними мужчиной, Джозеф лениво взмахнул рукой, давая остальным знак, что они свободны. А затем кивком подозвал к себе лид-вокалиста. Майкл покорно зашагал к нему, уже наперёд зная, что именно сейчас услышит. Ни для кого в семье не было секретом, что Джозеф всегда заострял особое внимание на седьмом ребёнке. Он требовал от него втрое, впятеро больше, чем от старших братьев, прекрасно понимая, кто именно тащит группу за собой и на ком держится весь грядущий успех. — Майкл, ты вообще слышишь, что тебе говорит отец? Или ты просто не хочешь слушать? — Джозеф резко, без предупреждения протянул руку, крепко сжал ухо сына и с силой притянул мальчика к себе. От неожиданной, острой вспышки боли парень громко вскрикнул и инстинктивно вскинул руки, пытаясь ухватиться за отцовское запястье. Но мужчина тут же перехватил его ладонь и быстрым, хлёстким движением отбил её в сторону, заставляя Майкла испуганно отпрянуть. — Ты мне ещё припираться тут будешь в отцовском доме?! Когда я с тобой разговариваю, ты стоишь смирно! — гаркнул Джозеф, нависая над ним всей своей массивной фигурой. — Я сказал: смотри на меня! На меня смотреть надо, Майкл, а не буравить глазами пол и не оглядываться на братьев! С этими словами мужчина с силой толкнул его от себя и, наотмашь взмахнув тяжёлой ладонью, отвесил сжавшемуся подростку хлёсткий удар по затылку. В глазах на мгновение потемнело. Майкл лишь низко опустил голову, уставившись в землю и судорожно сжимая дрожащими пальцами края своей тонкой рубашки. Внутри всё ходило ходуном: губы предательски подрагивали, а к горлу подкатывал горячий, удушливый ком. Слёзы наворачивались сами собой — от унижения, от жгучей физической боли, от этого давящего, удушающего внимания и, самое главное, от первобытного, сковывающего страха перед собственным отцом. Джозеф, заметить это минутное проявление слабости, лишь брезгливо ухмыльнулся. Наклонившись к самому лицу сына, он процедил сквозь зубы: — Ну давай же, носатый, поплачь ещё мне здесь. Нюни он распустил. Живее вытирай сопли и начинай наконец работать головой. В этой жизни ничего не достаётся на блюдечке с золотой каёмочкой, Майкл. Запомни это. Мужчина выпрямился, вальяжным жестом стряхнул невидимую пылинку со своей чёрной, идеально выглаженной рубашки и не спеша направился в сторону роскошного особняка. Он ушёл, даже ни разу не обернувшись на сына, который так и остался стоять посреди пустого двора, наедине со своей обидой и звенящей тишиной. Слёзы накрыли его только в густой, раскидистой зелени, в самом дальнем углу высокого железного забора. Спрятавшись от всего мира среди пышных калифорнийских кустов, Майкл бессильно прислонился спиной к холодным кованым прутьям. Он закрыл лицо обеими ладонями, тихо, надрывно всхлипывая и тут же судорожно, до красноты размазывая влагу по своим темным щекам. Внутри стучала одна паническая мысль: только бы не увидел Джозеф. Если отец застукает его в таком состоянии, ему не сдобровать. Достанется ещё больше, и на этот раз пощёчинами дело точно не ограничится. Пытаясь выровнять дыхание и успокоить бешено колотящееся сердце, Майкл судорожно ловил ртом воздух — точно так, как его учил Билл. Билл Брэй, их личный охранник, а на самом деле — пожалуй, самый близкий, понимающий человек и настоящий друг во всём этом суровом мире. Майкл прижался пылающим от обиды и полуденной жары лбом к железным прутьям забора, устремляя невидящий, затуманенный слёзами взгляд куда-то вперёд, на соседний участок. И так и замер. Там, за высокой изгородью, на ухоженной территории чужого поместья, совсем недалеко от него прослеживалась хрупкая фигура. Из-за густых ветвей разглядеть её было трудно, но первое, на что Майкл обратил внимание, и что отпечаталось в его сознании, казалось бы, на всю оставшуюся жизнь — это волосы. Белоснежные, длинные, они густыми струящимися волнами спадали по её тонкой спине, буквально приковывая к себе взгляд. Тут же позабыв о недавних слезах, парень небрежно, одним быстрым движением руки смахнул остатки влаги с лица. Он выпрямился, подался вперёд и почти вжался лицом в кованые прутья забора, отчаянно пытаясь получше рассмотреть эту удивительную, будто светящуюся изнутри фигуру. По крайней мере, для него, стоявшего сейчас в тёмной тени кустов, она точно сияла, подобно сошедшему с небес ангелу. Это была девочка. Майкл понял это сразу — по поразительной белизне волос и тонкому, невесомому силуэту. Склонившись над какой-то толстой книгой, она мерно и плавно покачивалась в плетёном кресле-качалке посреди изумрудного газона. Чувствуя непреодолимый внутренний порыв рассмотреть прекрасную незнакомку поближе, Майкл попытался поудобнее развернуться всем корпусом к забору. Но в эту же секунду под его ногами предательски треснула сухая ветка. Раздался резкий хруст, затем ещё один, и пока парень судорожно соображал, что ему нужно просто замереть и не дышать, тишина уже была нарушена. Тонкая фигурка по ту сторону изгороди мгновенно замерла. Обернувшись на шум, она на несколько секунд притихла, а затем медленно, с любопытством стала приближаться к забору — прямо туда, где прятался Майкл. Парень почувствовал, как внутри него стремительно нарастает паника, дыхание перехватило, но сдвинуться с места или убежать он почему-то не мог, словно прирос к этой калифорнийской земле. Хрупкий силуэт, воинственно выставивший перед собой ту самую раскрытую книгу, словно щит, оказался невысокой, хрупкой девочкой. Внимательно посмотрев на её лицо, Майкл мысленно предположил, что она, возможно, совсем немного младше его самого. Однако возраст в этот момент волновал его меньше всего. Точнее, нет, не так — потому что в ту самую секунду, когда она подошла почти вплотную и их глаза встретились, внимание Майкла оказалось полностью, без остатка поглощено ею. Она была невероятной. Большие, чистые голубые глаза, смотревшие на него с лёгким испугом и искренним удивлением одновременно, показались ему настолько красивыми, что он окончательно оцепенел. Майкл поймал себя на мысли, что, пожалуй, в своей жизни ещё никогда не видел таких прекрасных глаз. Кожа у девочки была бледной, нежной, и на этой молочной белизне лица он сразу подметил несколько аккуратных маленьких родинок: одна притаилась под нижней губой, другая — под правым веком, а третья украшала розоватую щёку. Они почему-то мгновенно напомнили ему крошки от шоколадного печенья, которое он так любил печь дома, на уютной кухне вместе с мамой. — У тебя в волосах веточки и листья, — после заметно затянувшегося, робкого молчания, пока они просто разглядывали друг друга огромными, широко распахнутыми глазами, тихо произнесла девочка. Её голос оказался мягким, нежным и тонким, под стать своей обладательнице. И это стал ещё один пункт в мысленном списке Майкла, который безумно привлекал его в светловолосой соседке. — Хочешь, я помогу достать? Тебе самому, наверное, будет неудобно. Она приветливо и тепло улыбнулась. Эта искренняя улыбка окончательно выбила Майкла из колеи, став главной причиной, по которой он так и не смог выдавить из себя ни слова ответа. А ведь Джозеф всегда, с самого раннего детства вбивал в него свои жёсткие правила приличия: не сметь не здороваться с людьми и никогда не «вылуплять свои зенки на прохожих как ненормальный». Но сейчас все отцовские уроки просто испарились из головы. — Я Авелин. Живу здесь с папой, в Роузмонт-Холле, — уже чуть тише, заметив его смущение, добавила девочка. Она слегка обернулась и указала тонкой рукой себе за спину, на видневшийся в глубине сада особняк. Бросив мимолётный взгляд в сторону величественного дома, Майкл мгновенно всё вспомнил. По соседству, в Роузмонт-Холле, действительно жил мистер Морган — успешный продюсер, с которым Джозеф с самого момента переезда в Энсино начал активно и плотно сотрудничать. И хотя Майкла, разумеется, в такие взрослые дела никто особо не посвящал, он был лично знаком с этим мужчиной и знал, что тот их сосед. Мистер Морган Майклу очень нравился. Если говорить честно, в глубине души, замирая от страха перед собственными мыслями, он иногда отчаянно хотел, чтобы именно этот спокойный, вежливый человек был его отцом, а не Джозеф, от которого можно было дождаться только криков и побоев. Получается, эта удивительная девочка Авелин — дочка мистера Моргана. Майкл даже не подозривал, что у того есть дети. — А тебя как зовут? — совсем тихо, уже более несмело спросила она. Парень заметил, как девочка сделала пару маленьких шагов назад, явно готовая уйти, решив, что молчаливый незнакомец не настроен общаться. В этот момент Майкл будто очнулся от гипноза. До него наконец дошло, что он просто обязан ответить, иначе так и останется в её глазах странным, невоспитанным и неприветливым грубияном. — Извини… — неловко начал он, чувствуя, как краснеют уши. — Я просто подумал, что ты разозлишься, если… ну, увидишь меня здесь. Я Майкл. Джексон. На секунду парень замолчал, перебирая пальцами ткань рубашки, но затем всё же робко, с лёгкой запинкой добавил: — Я думал, ты… знаешь меня. Я просто привык, что меня все знают. Это не было хвастовством или желанием показаться «зазвездившимся» артистом — это была его суровая реальность. К своим двенадцати годам Майкл практически потерял возможность просто так, без сопровождения охраны, выйти на улицу или, к примеру, зайти в обычный продуктовый магазин за сладостями, не вызвав давку из фанатов. А эта блондинка смотрела на него так чисто, открыто и спокойно, будто видела перед собой самого обыкновенного мальчишку. Или, может, она всё-таки знала, кто он, но сама была… совершенно другой? Не такой, как все остальные люди вокруг. Вместо того чтобы закрепить этот хрупкий, едва нащупанный успех и нормально продолжить разговор, Майкл окончательно потерял контроль над собственным телом. Стоило плечам Авелин расслабиться, а её губам дрогнуть в тёплой, искренней улыбке, как парень будто намертво прирос к этой калифорнийской земле. Точнее сказать — прирос к ней взглядом. Его глаза, большие и испуганные, заворожённо скользили по девичьему лицу напротив. Он послушно, почти благоговейно ловил каждое мимолётное движение чужих пухлых губ, которые прямо сейчас складывались в самую добрую улыбку, что ему доводилось видеть. Внутри, где-то глубоко под рёбрами, у Майкла испуганно, но до безумия сладко защемило. Она действительно была похожа на ангела, который каким-то чудом сошёл к нему прямо с небес в этот душный, пропахший отцовским гневом субботний день. — Ну чего ты так смотришь? Я правда где-то испачкалась? — этот тихий, звенящий вопрос заставил его наконец опомниться. Майкл недоуменно моргнул, словно его насильно выдернули из какого-то прекрасного сна. Авелин тем временем забавно сморщила нос и принялась усердно протирать ладошкой чистую, бледную щёку. Глядя на то, как она смешно и непосредственно хмурится, Майкл почувствовал, как к горлу подкатывает странный, тёплый ком. Ему невыносимо сильно, до покалывания в подушечках пальцев, захотелось улыбнуться в ответ — просто так, без разрешения, без заученных сценических масок. Но он лишь поспешно опустил взгляд вниз, панически боясь, что его снова поймают на том, что он так открыто, непозволительно долго разглядывает чужого человека. — Нет, нет, всё в порядке, извини. Просто… ты первая, кто не начал кричать, плакать или прыгать, когда меня увидел. И первая, кто не побежал за ручкой, чтобы попросить автограф. Это… очень непривычно. Я просто запутался в этих кустах и испугался, что ты сейчас позовешь охрану. В ответ Авелин лишь едва разборчиво, как-то совсем по-доброму фыркнула и сделала несколько уверенных шагов обратно к забору. — Зачем мне твой автограф? Мой папа говорит, что просить автографы у соседей — это дурной тон, — легко отозвалась светловолосая, непринуждённо пожав хрупкими плечами. Она подошла почти вплотную к кованым прутьям. Майкл в первую секунду даже инстинктивно подался назад, испугавшись такой внезапной, ошеломляющей близости, но в самый последний момент сдержал себя. Наоборот, переборов стыдливость, он уставился на её лицо робким, затаённым взглядом — вблизи Авелин казалась ещё красивее, словно мартовское солнце подсвечивало каждую родинку на её молочной коже. — И я не собиралась звать охрану. Но веточки из волос тебе всё-таки нужно достать, а то твоя няня точно догадается, что ты лазил по кустам, и тебе попадет. В следующий миг робкое смущение в глазах Майкла мгновенно сменилось глухим, искренним недоумением. — Няня? — растерянно переспросил мальчик. Он перевёл взгляд на такое же озадаченное лицо Авелин по ту сторону изгороди, чувствуя, как между ними зависает какая-то невидимая стена из совершенно разных миров. — У меня нет никакой няни. У нас в семье никто никогда не нанимал нянь, мама сама со всем справляется. Да и Джозеф бы не разрешил… Авелин посмотрела на него так недоверчиво и потрясённо, словно он только что признался, что прилетел с Луны. Она даже рот приоткрыла, явно не в силах поверить, что такое возможно. Сам же Майкл на секунду задумался, судорожно сжимая пальцы. Наверное, если Авелин не приходится целыми днями репетировать до кровавых мозолей, зубрить тексты и постоянно дышать душным воздухом звукозаписывающих студий… Если она ведёт обыкновенную, тихую жизнь обычного ребёнка, то ей и впрямь могут понадобиться няни. Только вот… как же мистер Морган? А её мама? Почему они не сидят с ней, как Кэтрин? В его маленькой, забитой графиками голове это укладывалось с трудом. — Совсем нет няни? Ни одной? — недоверчиво переспросила светловолосая. Майкл в ответ лишь молча, как-то совсем сиротливо покачал головой. Девочка тяжело, обречённо вздохнула и забавно махнула рукой, закрывая эту тему. — Ладно… Но ветки сами себя не вытащат. Замри и не двигайся, а то выдеру целый клок. И Майкл действительно послушно замер. Он даже дышать перестал, превратившись в хрупкое, трепетное изваяние, преданно глядя на неё снизу вверх своими огромными оленьими глазами. Тонкие, удивительно прохладные и мягкие пальцы Авелин осторожно проникли сквозь холодное железо забора. Они коснулись его головы, и Майкл внутренне вздрогнул — не от боли, а от того, какими нежными, невесомыми оказались эти прикосновения. Она стала неспешно, с поразительной аккуратностью доставать из его густых афро-кудряшек застрявшие жёсткие листья и колючие палочки. Взгляд самого Майкла в этот момент был прикован исключительно к её лицу. Он заворожённо смотрел на то, как бережно она склоняется над ним, как сосредоточенно хмурит светлые бровки, стараясь не причинить ему ни малейшего дискомфорта. Парень прекрасно понимал, что поступает некрасиво, нарушает все отцовские приказы, так открыто и безотрывно разглядывая незнакомую девочку, но поделать с собой ничего не мог. От этих мягких, заботливых движений её рук внутри него впервые за весь этот бесконечный, страшный день разлилось щемящее, почти забытое чувство абсолютной безопасности. Здесь, в этом потаённом уголке сада, его никто не собирался бить. — Вот и всё, — довольно улыбнувшись, девочка торжествующе продемонстрировала ему маленькую сухую веточку, а после лёгким жестом отбросила её в сторону на траву и весело, звонко хлопнула в ладоши. — Чисто! — Спасибо, — тихо ответил Майкл и улыбнулся ей в ответ. На этот раз — по-настоящему, чувствуя, как глубоко внутри, задевая самые тонкие струны души, тает ледяной, сковывающий страх. Чувствуя себя до безумия смущённо под прямым, проницательным взглядом этих чистых, больших голубых глаз, да и в общем от непривычной, ошеломляющей близости с девочкой, Майкл поспешно опустил взор. Ему казалось, что если он продолжит вот так беззастенчиво смотреть на неё, то попросту выдаст весь свой внутренний раздрай — и дрожащие после отцовской пощёчины губы, и затаённый страх, который до сих пор холодной змейкой ворочался где-то в груди. Пытаясь судорожно нащупать почву под ногами и разорвать это затянувшееся, оглушительное молчание, он произнёс первое, что вообще пришло ему в голову: — А что ты читала? Там были очень яркие картинки. Несмотря на то, что, откровенно говоря, большую часть времени Майкл просто безотрывно смотрел на свою новую знакомую, не в силах отвести взгляд — он сам не понимал, как это происходит и почему его так тянет к её лицу, — он всё же успел заметить пёстрые, раскинувшиеся иллюстрации на плотных страницах книги. Той самой, что девочка аккуратно отложила в сторону перед тем, как протянуть руки к его кудрям. Майкл любил книги с самого раннего детства. Для него, запертого в четырёх стенах репетиционных залов и душных номеров дешёвых мотелей, чтение было единственным легальным способом сбежать. Открывая очередную фантастическую историю, он мысленно проваливался сквозь текстуры реальности, улетал в другие, безопасные миры. На какие-то благословенные мгновения он полностью забывался, представляя, что в его собственной жизни всё наконец-то по-другому: нет изнурительных прогонов, нет тяжёлой руки Джозефа и вечного, давящего ожидания провала. А самой любимой, самой сокровенной его книгой всегда была… — «Питер Пэн», — негромко слетело с её губ. Майкл резко вскинул на Авелин удивлённый, даже немного напуганный взгляд. В его голове пронеслась первая поспешная, дикая мысль: «Как она это сделала? Как она прочитала мои мысли?»На секунду ему показалось, что эта белокурая девочка действительно обладает каким-то волшебством, раз так легко озвучила его тайную ментальную гавань. — Знаешь такую сказку? О мальчике, который никогда не взрослел и умел летать. Замерев всего на мгновение и переваривая услышанное, Майкл почувствовал, как остатки его привычной защитной брони окончательно рушатся. В следующий же миг его лицо озарила широкая, воодушевлённая улыбка — искренняя, живая, самая первая за весь этот бесконечный, тяжёлый субботний день. Внутри всё затрепетало от хрупкого, чистого восторга, глаза радостно заблестели, а сам он, напрочь позабыв о неловкости, всем корпусом поддался вперёд. Он почти вжался грудью в холодные железные прутья забора, желая оказаться ещё ближе к ней. Неужели её любимая сказка, книга, которую она держала в руках прямо сейчас — это его «Питер Пэн»? Это казалось невероятным, невозможным совпадением, настоящим чудом. — Я знаю её! — восторженно воскликнул Майкл, но едва звук его собственного голоса эхом отразился от стен особняка, он сразу же испуганно осёкся. Мальчик судорожно, с явной опаской обернулся назад, всматриваясь в густую зелень Хейвенхёрста. Сердце испуганно сделало лишний удар. Сейчас Джозеф был явно не в духе — впрочем, как и большую часть времени по отношению к нему. Если бы отец прямо сейчас услышал этот громкий, беззаботный возглас, если бы застукал его здесь, зарывшимся в колючие кусты у забора за разговорами с соседской девчонкой вместо того, чтобы учить партию… Майкл даже думать не хотел, что на этот раз Джозеф сделал бы с ним. Хлёсткий удар по затылку показался бы мягкой похвалой. Убедившись, что со стороны дома по-прежнему не доносится тяжёлых шагов, Майкл повернулся обратно к Авелин. Внутренний огонь всё ещё горел в нём, и он продолжил, но уже восторженным, заговорщицким шёпотом: — Это моя самая любимая история в мире. Питер Пэн — потрясающий. Он может делать всё, что захочет, живет на волшебном острове, и у него совсем нет никаких забот… и взрослых, которые постоянно чего-то требуют. Договорив эту фразу, пропитанную отчаянным, болезненным воодушевлением, Майкл резко замолчал. Радость на его лице угасла так же быстро, как и вспыхнула, и он увёл взгляд в сторону, уставившись куда-то под ноги, в сухую мартовскую траву. В горле снова встал знакомый удушливый ком. Иногда, а в последнее время — абсолютно каждое утро, Майклу до безумия хотелось просто однажды проснуться не здесь. Не в душном, раскалённом Лос-Анджелесе, не под огромной крышей этого роскошного особняка, который казался ему золотой клеткой, и где на первом этаже его в любую секунду поджидал разъярённый, вечно недовольный отец. Ему хотелось очутиться там, в Небыляндии. На далёком острове, где он наконец-то будет иметь законное право быть просто ребёнком, делать всё, чего пожелает, и не извиняться за каждый свой неверный шаг или дрогнувшую ноту. В первую очередь он бы обязательно нашёл себе настоящих, искренних друзей. Он бы спел для них — так, как умеет только он, громко, чисто, вкладывая всю душу, но без страха быть наказанным за ошибку. А потом они бы, наверное, вместе полетели над верхушками деревьев Небыляндии, крепко держась за руки, смеясь и ни о чём не думая. — Хочешь, мы можем почитать её вместе? — негромкий, удивительно тёплый голос Авелин мягко ворвался в его путаные, грустные размышления. Майкл вздрогнул и поднял глаза. Девочка смотрела на него сквозь прутья с такой обезоруживающей, понимающей улыбкой, что у него внутри всё перевернулось от глухой, щемящей нежности. — Правда… она на французском. Папа купил её мне, когда мы были в Париже, чтобы я практиковалась. Майкл заворожённо смотрел на то, как она робко прикусила губу, и чувствовал, как по его предплечьям разливается странное тепло. В этот момент, посреди чужого сада и колючих туй, под тихий девичий голос, ему впервые в жизни показалось, что Небыляндия может быть гораздо ближе, чем он думал. — Ты… ты знаешь французский? — потрясённо, едва ли не благоговейным шёпотом переспросил Майкл. Его и без того огромные глаза округлились ещё сильнее. Но что поразило его в действительности ещё больше — так это то, как легко, непринуждённо пожала плечами девочка, расплываясь в слабой, но всё такой же тёплой улыбке. Майкл смотрел на неё и просто не мог поверить ни своим ушам, ни своим глазам — он вообще не мог поверить в реальность происходящего в этот субботний полдень. Авелин — длинноволосая, такая невероятно светлая, чистая, с этими огромными голубыми глазами, крошечными родинками, раскинувшимися по молочной коже лица, тонким голосом и обезоруживающей улыбкой… На его взгляд, она уже обладала просто… ну, буквально всем, чем только можно обладать в этом мире, так ещё и, оказывается, знала сложнейший иностранный язык! И не просто знала, а читала на нём «Питера Пэна» — его самого любимого, сокровенного «Питера Пэна»! В эту секунду в его голове окончательно перепутались все мысли. Он не знал, как назвать эту девочку — она казалась ему ожившим чудом, персонажем из тех самых сказок, которые он тайком читал по ночам. — Ну да, немного. Но ты не переживай! Я буду просто показывать тебе картинки и переводить текст. Там всё очень понятно, честно. Авелин активно замахала ладошками, пытаясь развеять его замешательство, а её голос прозвучал настолько обещающе и искренне, что у Майкла перехватило дыхание. Боясь, что это волшебное предложение растает, если он замешкается хоть на секунду, парень поспешно, быстро кивнул — а затем ещё раз и ещё, сделав несколько резких, забавных кивков головой, будто судорожно пытался закрепить их негласный договор. Авелин тут же, без лишних слов, опустилась на колени — прямо на сочную зелёную траву рядом с забором, аккуратно пристроившись правым плечом к холодным кованым прутьям и укладывая тяжёлый том перед собой. Майкл наблюдал за каждым её действием с замиранием сердца. Несмотря на то, что она не делала ровным счётом ничего сверхъестественного, для него это плавное движение выглядело как начало какого-то таинственного обряда. Не раздумывая ни мгновения, он тут же зеркально повторил её манёвр. Опустившись на колени со своей стороны изгороди, Майкл с лёгкой заминкой, ужасно неловко, но ведомый непреодолимым внутренним порывом, придвинулся ближе к решётке. Он подался вперёд до тех пор, пока почти физически не почувствовал чужое тепло. Теперь он сидел, практически касаясь своим левым плечом её плеча — они находились на одном уровне, совсем рядом, разделённые лишь тяжёлыми, толстыми прутьями железного забора и сочными калифорнийскими листьями. Сердце в его груди забилось часто и трепетно, но страх перед внешним миром впервые за день отступил, уступая место звенящему, счастливому ожиданию. Из-за того, что Майкл уже сейчас, в свои двенадцать лет, был значительно выше девочки, его взгляд упирался прямо в чужую макушку. Не отрываясь, он бережно, словно боясь спугнуть наваждение, разглядывал сидящую рядом, но одновременно так далеко Авелин сверху вниз, блуждая глазами по длинным блондинистым прядям. От её волос пахло чем-то неуловимо сладким, чистым, и Майклу на мгновение показалось, что он вдыхает сам воздух Небыляндии — безмятежный, далёкий от криков Хейвенхёрста. Авелин бережно, со всей осторожностью раскрыла тяжёлую книгу на первой странице. Майкл, как заворожённый, проследил за каждым движением её тонких пальцев. В груди сладко и одновременно щемяще закололо от осознания: впервые в своей жизни он в буквальном смысле этого слова был увлечён кем-то чем-то больше, чем лежащим перед ним «Питером Пэном». Каждая чёрточка её лица, каждое мягкое касание бумаги значили сейчас для него куда больше, чем любая, даже самая любимая сказка. — Смотри, это Лондон, — её тонкий пальчик опустился на красивую, акварельную иллюстрацию ночного города, утопающего в синеве. Сама Авелин в этот момент мягко подняла голову, переводя взгляд на парня. Майкл, застигнутый врасплох, судорожно сжался внутри. Сердце испуганно ухнуло вниз, и он тут же поспешил отвести глаза, устремляя их на страницу книги. Пытаясь скрыть свою неловкость и то, как сильно у него сейчас горели щёки, он зачем-то глупо посмотрел куда-то в глубь сада, а затем порывисто запустил ладонь в собственные кудри, путая в них пальцы. «Идиот», — мысленно, с глухим отчаянием выругал себя Майкл, проклиная свою вечную, въевшуюся в кровь скованность перед этой удивительной девочкой. Авелин, кажется, ничего не заметила. Она снова повернулась к тексту, и её нежный голос успокаивающе полился в мартовской тишине: — Здесь написано: «Tous les enfants, sauf un, grandissent». Это значит: «Все дети, кроме одного, взрослеют»… Майкл замер, вслушиваясь в эти тихие, тягучие иностранные слова. Строчка отозвалась внутри него глухой, совсем не детской тоской. «Все дети, кроме одного…» — пронеслось в его мыслях, и ему до дрожи в коленях захотелось стать именно этим «одним». Мальчиком, которого никто никогда не заставит повзрослеть раньше времени. Слушая Авелин — её негромкий, а местами такой эмоциональный, тонкий голосок, забавно и терпеливо объясняющий каждое иностранное слово, Майкл ловил себя на странной мысли: французский язык казался ему теперь вовсе не таким уж и сложным. То ли правила действительно были простыми, то ли всё дело было в том, кто именно ему всё это объяснял. Иногда Майкл ловил на себе короткие взгляды Авелин. И каждый раз, будто назло, она смотрела на него именно тогда, когда он сам пристально, внимательно разглядывал её, совершенно не отдавая себе в этом отчёта. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, большую часть времени он смотрел именно на неё, а не на красочные картинки, на которые с таким чистым восторгом указывала блондинка. Она то и дело пододвигала тяжёлую книгу ближе к Майклу — так, чтобы сквозь кованые прутья ему было лучше видно каждую деталь. Несмотря на то, что они знали друг друга от силы час, Майкл успел точно понять про Авелин несколько вещей. Первое — она была невероятно внимательной и понимающей. Девочка постоянно крутилась на траве, пытаясь сесть поудобнее и положить книгу так, чтобы Майклу не приходилось вытягивать шею, пересаживаться или сильно напрягать зрение. Иногда она прерывала чтение и мягко переспрашивала, понятно ли ему то или иное слово, сложный термин. И когда он робко, пересиливая стыд, честно отвечал «нет», она не злилась. Напротив, с какой-то особенной радостью и ещё большим вниманием принималась объяснять всё заново. В эти моменты сердце Майкла испуганно сжималось от контраста. Джозеф никогда не любил повторять по два раза. Если отец и делал это, то вместе со следующими словами Майклу в догонку точно прилетало несколько тяжелых, хлёстких ударов — либо размашисто по щеке, либо по затылку, либо просто кулаком по телу. В такие минуты от страха и боли Майкл вообще переставал понимать смысл сказанного. Точнее, так было в глубоком детстве. Сейчас-то он уже научился выживать: схватывать всё на лету, не путаться под ногами, вовремя уводить взгляд и во всём угождать Джозефу — так, чтобы тот после репетиции мог сухо бросить хотя бы одно короткое «довольно». Второе — Авелин была по-настоящему добрым и искренним человеком. За всё время их разговора Майкл не заметил в ней ни капли той фальши, которой был пропитан взрослый мир шоу-бизнеса. Она не выдавливала из себя эмоции просто потому, что того требовала ситуация. Она не улыбалась напоказ и не меняла своё мнение на ходу, подстраиваясь под собеседника. Джозеф делал так постоянно. Майкл слишком часто видел, как отец при первой встрече приторно, заискивающе улыбался мистеру Моргану, да и на всех последующих деловых встречах говорил такое, что у Майкла уши сворачивались от стыда. Но сам он, конечно, на этих раутах послушно молчал и держал спину ровно. Парень боялся себе даже представить, что с ним случится, посмей он вставить хотя бы одно слово против воли отца. Майкл был внутренне уверен, что Авелин выросла такой доброй, искренней и светлой именно благодаря мистеру Моргану. Этот мужчина, например, часто хвалил Майкла за его уникальный голос и пластичные движения на репетициях, но делал это совершенно бескорыстно. Не для того, чтобы подкупить Джозефа, и не ради того, чтобы выжать из двенадцатилетнего пацана на сцене ещё больше сил, а чисто, от всего сердца. Парня это каждый раз поражало до глубины души — он просто не привык к бескорыстному теплу со стороны чужих взрослых. Иногда мистер Морган тайно покупал ему на студии всякие сладости, на которые Джозеф никогда не выделял карманных денег. Все заработанные сыновьями доллары отец до цента забирал себе, распределяя бюджет так, как считал нужным. Но именно Майклу из этих миллионов никогда не перепадало ни единого гроша. Третье — Авелин была просто очаровательной. Он признавал это перед самим собой, пугаясь, немного противясь и отчаянно смущаясь собственных мыслей. Но каждый раз, когда он мимолётом смотрел на неё, в его голове просто не рождалось других слов, кроме как: чудесная, красивая, сказочная, ангельская… Он мог бы мысленно подобрать ещё сотню таких эпитетов, ведь читал много книг, но для него это было слишком личным, сокровенным и пугающим. По крайней мере, пока. Чуть позже, когда раскрытая книга была бережно перевёрнута на последней странице и отложена в сторону на зелёную траву, Авелин повернулась к железным прутьям всем корпусом. Майкл зеркально повторил её движение. Незаметно, шаг за шагом, они наконец-то разговорились. К своему собственному, огромному удивлению Майкл вдруг осознал, что говорит легко и почти не прячет глаза. Он уводил взгляд только в те моменты, когда Авелин казалась ему слишком красивой в лучах полуденного солнца или когда она начинала подозрительно коситься — что означало, что он опять непозволительно долго на неё засмотрелся. Он говорил искренне, взахлёб делясь тем, чем никогда и ни с кем не делился. Наверное, именно так разговаривают с настоящими друзьями. Он рассказал ей об их переезде из серого Гэри, о своих братьях и сёстрах. Больше всего Майкл, тепло улыбаясь, говорил про маленькую, ужасно непоседливую Джанет, которая целыми днями дразнила и бегала хвостиком за Марлоном. Марлон — его старший брат — по словам Майкла, сам был тем ещё растяпой, постоянно приставал ко всем, много шутил и громко смеялся, разряжая обстановку в доме. Рассказал он и об их выступлениях, изнурительных репетициях — но, конечно, только в позитивном ключе. Он тщательно, на автомате обходил любые упоминания сурового Джозефа и искусно умалчивал о том, что обычно происходило с ним за закрытыми дверьми комнаты после неудачных прогонов. И, конечно, он с упоением рассказывал о маме. Кэтрин была для него самой лучшей на свете. Майкл поделился, что теперь, после переезда в Лос-Анджелес, у них появилась маленькая традиция: почти каждый вечер они усаживались напротив телевизора, смотрели старое забавное кино или вечерние передачи и уплетали за обе щёки горячий попкорн. А иногда — охлаждающее, сладкое мороженое. Его самым любимым было клубничное, с яркой, разноцветной посыпкой сверху. Авелин слушала его, затаив дыхание. По её лицу, по тому, как внимательно она ловила каждое его слово, было отчётливо видно: ей действительно, по-настоящему интересно. И каждый раз, натыкаясь на её сверкающие, огромные голубые глаза, в которых читалось неприкрытое детское любопытство, Майкл мгновенно запинался на полуслове. Он судорожно отводил взгляд в сторону и, чтобы хоть как-то занять дрожащие от волнения руки, принимался клочками вырывать из земли сочную зелёную траву. В какой-то момент ему даже показалось, что если они просидят здесь так ещё немного, просто разговаривая друг с другом сквозь железные прутья, вокруг него вообще не останется никакой травы — одна голая, расковырянная земля. Про саму Авелин Майкл узнал не так уж много, но того, что девочка успела рассказать ему о своей жизни, для него теперь было более чем достаточно. Каждое её слово ложилось на душу бережным, удивительным откровением. Авелин обучалась на дому. Она шла по обычной школьной программе для своего возраста, но с глубоким, серьёзным углублением. Помимо всего прочего, она активно изучала сразу несколько иностранных языков и, более того, большинство из них знала практически в совершенстве. Майкл слушал её, едва дыша. Авелин, которой, как он только что узнал, было всего десять лет, теперь казалась ему ещё более волшебной. Хотя, казалось бы, куда ещё больше? В его двенадцать мир вокруг состоял из бесконечной зубрёжки песенных текстов, а эта маленькая десятилетняя девочка по ту сторону забора могла свободно говорить с целым миром на разных языках. Ещё она танцевала. Тоже дома, в Роузмонт-Холле. По тому, как загорались её глаза, когда она вскользь упоминала свои занятия, было отчётливо видно: ей это действительно нравится. Она была этим искренне, по-настоящему увлечена, а не загнана в танцевальный класс под дулом пистолета. С каждым её словом Майклу казалось, что в скором времени он не то что будет не в силах отвести от неё взгляд, а просто физически не захочет этого делать. Ему хотелось остаться здесь навсесь. И плевать, что сидеть приходится на сырой колючей траве, прямо под забором, забившись в душные зелёные заросли туи. Здесь было тепло. Здесь было безопасно. Особенно много Авелин говорила про отца — мистера Моргана. Она рассказывала о нём исключительно с мягкой улыбкой на лице и с такими тёплыми, добрыми эмоциями, что у Майкла невольно, с каждым её словом, очень сильно кололо где-то под быстро бьющимся сердцем. Это была глухая, невыносимая физическая боль. Слушая её восхищение отцом, Майкл вдруг поймал себя на страшной мысли: он, на самом деле, не знал, любит ли Джозефа. Действительно любит — так, как любят пап нормальные дети. Он судорожно перебирал в памяти осколки прошлого, но не мог вспомнить ни единого дня, который Джозеф провёл бы с ним просто так. Чтобы они сели рядышком, поговорили по душам, сделали что-то вместе или пошли погулять. Без криков. Без этого тяжёлого, свинцового взгляда, под которым Майкл каждый раз инстинктивно сжимался в комок, желая только одного — исчезнуть. Забиться глубоко под раковину на кухне, прижав колени к подбородку, как он всегда делал в их старом тесном доме в Гэри с самого раннего детства. Туда, под раковину, он прятался после очередных побоев. Отец бил страшно — так, что на теле оставались багровые, сочащиеся следы. На следующий день, вставая на рассвете на очередную репетицию или концерт, Майкл не мог свободно, без глухого стона двинуть рукой, повернуться или просто подняться с кровати. Но каждый раз ему приходилось переступать через себя. Сквозь стиснутые до крошева зубы, глотая слёзы и кровь, он заставлял себя натягивать на лицо фирменную маску — чтобы на публике вечно сияла безупречная белозубая широкая улыбка. И он шёл на маленькую деревянную сцену в каком-нибудь грязном, прокуренном пабе, пел и танцевал весь вечер, выкладываясь на двести процентов. А ночью, вернувшись домой и случайно сказав одно слово не тем тоном, он снова оказывался побитым тяжёлым металлическим ремнем отца или его не менее тяжёлой, мозолистой рукой. А утром, едва открыв опухшие глаза, он знал, что день повторится в точности. И так каждый божий день. Без конца и края. Майкл судорожно выдохнул сквозь нос, крепче сжимая в пальцах вырванный клочок травы и уставившись на свои ладони, чтобы Авелин не дай бог не заметила, как бешено задрожали его губы. На контрасте с её чистым, защищённым детством его собственная жизнь казалась ему грязным, уродливым кошмаром, о котором этой беззащитной сказочной девочке точно нельзя было знать. Было стыдно. Позже тема их разговора как-то сама собой перетекла во что-то более лёгкое, детское и непосредственное. Майкл даже и сам не заметил, как это случилось — просто на смену удушливой хмурости и давящей печали вдруг пришло удивительное, обволакивающее тепло. Ему стало так легко, словно невидимые тиски, сжимавшие грудь весь день, наконец ослабли. Уже спустя какое-то время на его смуглом лице сияла широкая, несдержанная улыбка, а в тенистом уголке сада между ними зазвучал искренний, заливистый смех. В эти мгновения Майкл чувствовал себя абсолютно, по-настоящему счастливым. Однако уже в следующий момент эта хрупкая, сказочная атмосфера, как и их общий беззаботный смех, была резко и грубо прервана. Звук чужого присутствия полоснул по ушам настолько внезапно, что Майкла буквально подбросило на месте. Панически, на чистых рефлексах, он мигом поднялся на ноги, до боли втискивая голову в плечи, и кинул быстрый, испуганный взгляд в сторону не менее напуганной Авелин. В голове в эту секунду набатом стучала только одна-единственная, леденящая душу мысль — только бы не Джозеф, господи, только бы не Джозеф. — Майкл. Обернувшись на звук голоса, парень к своему огромному, судорожному, по-настоящему счастливому облегчению обнаружил позади себя Билла, который медленно пробирался сквозь заросшие кусты. Телохранитель выглядел крайне внимательным, скорее даже сосредоточенным. Сложив руки за спиной, он остановился, и его тяжёлый, проницательный взгляд упёрся в сжавшуюся, всё ещё сидящую на траве по ту сторону забора Авелин. Майкл замер, не сводя глаз с мужчины, и не мог сказать, о чём тот сейчас думал. Билл был не тем человеком, по лицу которого можно было вот так легко прочитать эмоции — его глаза всегда оставались непроницаемыми. Но сейчас в его фигуре угадывалось лёгкое, скрытое удивление, отчего внутренне удивился и сам Майкл. В повисшей между ними звенящей тишине парень чувствовал, как бешено колотится пульс. Майкл, хоть и далеко не сразу, но всё же немного расслабился — только оттого, что перед ним сейчас стоял именно Билл, а не кто-то другой. Он доверял Биллу. Доверял слишком сильно, по-детски преданно, и поэтому был твёрдо уверен: мужчина ни за что в жизни, например, не подошёл бы после увиденного к Джозефу и не рассказал бы, что его младший подопечный вместо поставленной перед ним задачи и зубрёжки партий бездельничает, болтая с какой-то девчонкой и скрываясь в колючих кустах. Билл умел хранить его маленькие тайны. — Тебе пора возвращаться в дом, — наконец подал голос мужчина, переводя спокойный, как и всегда, взгляд на Майкла. — Перерыв окончен. Скоро вернется Джозеф, и тебе нужно быть в зале до его приезда. Ты же знаешь, он не любит ждать. После этих слов взгляд телохранителя снова на мгновение метнулся к затихшей Авелин. Весь внутренний праздничный настрой Майкла тут же, будто задутая ветром свеча, мгновенно погас. Вся лёгкость испарилась, уступая место привычной серости. Он покорно сгорбился, неслышно, горько вздохнул и сделал несколько послушных шагов к Биллу, безмолвно подчиняясь приказу. — Да, Билл, уже иду. При одном только упоминании имени Джозефа внутри у Майкла всё скрутилось в тугой, болезненный узел. Страх отозвался в теле такой сильной, глухой судорогой, что ему казалось, будто сейчас он непременно согнётся пополам и его вырвет чем-то тяжёлым. Это ощущение давило на него, мешало дышать, словно огромная, острая косточка застряла где-то не просто в горле, а поселилась во всём его существе — буквально пропитала и мысли в голове, и каждую клеточку тела. Майкл знал это и наедине с собой честно признавался в том, что действительно до дрожи, до паники боялся собственного отца. При виде Джозефа он каждый раз инстинктивно вжимал голову в плечи, опускал глаза в пол и старался казаться как можно незаметнее, тише, превратиться в прозрачную тень. Он всегда наивно, глупо надеялся, что отец пройдёт мимо и не обратит на него своего страшного внимания хотя бы в этот раз. Но, учитывая, что именно он, двенадцатилетний Майкл, был главным лицом бренда «The Jackson 5», главным вокалистом и, по сути, ключевым, только восходящим бизнес-проектом своего отца — это было просто невозможно. Надеяться на уединение было глупо, по-детски и страшно наивно. Ведь как бы сильно запуганный Майкл ни напридумывал себе эти идеальные, нереальные мечты в своей голове, реальность ещё ни разу не пощадила его, заставляя раз за разом возвращаться в суровый, регламентированный мир, где детству не было места. Майкл, подойдя к сохранявшему молчание Биллу, повиновался какому-то неосознанному, отчаянному внутреннему порыву и замер. Он медленно обернулся через плечо. По ту сторону забора, всё ещё сидя прямо на траве, на него смотрели большие голубые блюдца девичьих глаз. Сама Авелин крепко, до побеления пальцев сжимала в руках французского «Питера Пэна», испуганно переводя взгляд со строгой, массивной фигуры телохранителя на самого Майкла. И парень почему-то именно в этот застывший, хрупкий момент всем своим существом почувствовал, как же сильно, до глухой боли в рёбрах, он не хочет уходить сейчас. Точнее сказать — он вообще не хотел возвращаться туда, в дом. Глядя на неё и судорожно прокручивая в голове эти два часа абсолютного, нереального спокойствия, искреннего смеха и каких-то совершенно новых, чистых впечатлений, которые ему подарила эта маленькая десятилетняя девочка, Майкл остро, отчётливо осознавал: он не хочет, чтобы это заканчивалось. Он не хочет, чтобы эта калифорнийская суббота прерывалась отцовским свирепым голосом. А если уж ему и придётся сейчас уйти, подчиняясь графику, то внутри него уже билась единственная отчётливая мысль — он обязательно хочет вернуться сюда. Хочет снова повторить всё то же самое, сидеть у кованых прутьев, слушать её тонкий голосок и узнавать об Авелин всё больше и больше. Неожиданно, когда Майкл, с трудом отвернувшись, уже был готов покорно следовать за Биллом в глубь сада, позади, сквозь густые листья туи, послышался негромкий, мягкий девичий голос: — Пока, Майкл. Прежде чем снова обернувшийся и так и замерший на месте Майкл успел хоть как-то среагировать, вымолвить хотя бы слово или просто улыбнуться напоследок, Авелин резко вскочила на ноги. Она сделала это так порывисто, что на секунду запуталась в длинном, воздушном подоле своей нежной юбки. А после, испуганно схватив и ещё крепче прижав к груди своего «Питера Пэна», быстрым, почти летящим шагом скрылась во дворе своего огромного поместья. Она ушла, оставляя после себя только звенящую, оглушительную тишину мартовского полдня. Майкл стоял так ещё несколько секунд — замерев, опустив руки и неотрывно глядя на то пустое место на примятой траве, где только что сидела его единственная новая знакомая. Сердце сиротливо сжалось, и он едва слышно, одним горячим дыханием прошептал в пустоту: — Пока, Ави… Конечно, она этого уже не услышала. Она была слишком далеко. Билл, со свойственным ему огромным, понимающим терпением дождавшись, пока Майкл попрощается, молча раздвинул перед ним колючие зелёные ветки в сторону, аккуратно пропуская парня вперёд. Первые несколько секунд, выбравшись на открытую дорожку двора Хейвенхёрста, они шли в полной тишине. Шаг их был неспешным, а Майкл, если быть честным, даже сказал бы, что он едва волочил ноги, словно к его чёрным туфлям привязали тяжёлые чугунные гири. Внутренне он весь сжался, с замиранием сердца ожидая, пока Билл отреагирует хоть как-то: начнёт отчитывать, читать нотации или просто спросит, что это было. Но мужчина продолжал идти как ни в чём не бывало — спокойно, размеренно, всё так же заложив руки за спину. Он просто смотрел прямо перед собой, а его крупное лицо, как и тёмные глаза, выражали абсолютное, непроницаемое спокойствие. Будто абсолютно ничего странного только что не произошло. Майкл просто не выдержал этого давящего молчания. Мнительность и страх перед наказанием перевесили всё остальное. — Ты даже ничего не спросишь? — резко остановившись прямо посреди дорожки и сильно зажмурившись от яркого, бьющего прямо в глаза калифорнийского солнца, спросил Майкл. Он сам отчётливо слышал, как предательски дрожит и колеблется его собственный, обычно послушный голос. Билл, следуя его движению, также послушно остановился в паре шагов. Он медленно обернулся к парню, продолжая хранить молчание и внимательно глядя на него сверху вниз. И в тот самый момент, когда Майкл, не выдерживая этого взгляда, разнервничался окончательно и уже готов был позорно начать оправдываться, мужчина вдруг тихо, едва заметно усмехнулся в усы: — О чем? О том, как ты смотрел на мисс Авелин? После этих слов, не дав Майклу опомниться, Билл спокойно развернулся и продолжил свой ход всё тем же размеренным, уверенным шагом. Он уходил вперёд по тропинке, оставляя позади себя абсолютно замершего, ошарашенного и растерянного мальчика. Чего?.. Что это сейчас было? В голове у Майкла произошёл настоящий взрыв. Щёки мгновенно вспыхнули пунцовым, обжигающим румянцем, а мысли спутались в один дикий клубок. Кое-как собравшись с духом и едва не спотыкаясь на ровном месте, парень поспешил догнать уходящего телохранителя. Теперь он практически бежал рядом, шагая с Биллом нога в ногу и снизу вверх внимательно, заглядывая в чужое непроницаемое лицо, пытаясь поймать его взгляд. — Ты знаешь Авелин? Знаешь, Билл? — взволнованно, шёпотом засыпал он его вопросами. Мужчина только как-то странно усмехнулся — снова, краешком губ — и едва заметно покачал головой, не сбавляя шага. — Знаю, Майкл. Я знаком с мистером Морганом уже добрые десять лет и, конечно, я осведомлен о том, что у него есть дочь. Авелин выросла красивой девушкой. На последних словах Билл снова кинул короткий, проницательный взгляд сверху вниз, в сторону окончательно смутившегося Майкла — всё с той же доброй, понимающей усмешкой. А после дружески, весомо похлопал парня по сжавшемуся плечу, слегка подталкивая вперёд и заметно ускоряя свой шаг: — Поторопись. Ваш перерыв заканчивается ровно через две минуты. Майкл, хоть и правда изо всех сил пытался спешить вслед за широкими шагами Билла, был слишком глубоко, с головой погружён в свои собственные, бурлящие мысли. Внутри него всё ещё звенел голос Авелин, перед глазами стояли её золотые волосы, а в ушах стучало осознание того, что Билл всё видел и… не разозлился. Из-за этой мысленной неразберихи он, совершенно не смотря под ноги, споткнулся, наверное, несколько десятков раз по пути к главному входу поместья. Но все эти мелкие, глупые заминки на траве были ничем по сравнению с тем, что ждало его дальше. Уже спустя пару минут, в самом Хейвенхёрсте, в душном репетиционном зале, он споткнулся снова — только уже по-настоящему, больно, отлетев в сторону с помощью тяжёлой, безжалостной руки вошедшего в ярость отца. Детство закончилось, едва успев начаться.

***

Поздним вечером, сидя за круглым кухонным столом в удушливой тишине, Майкл неотрывно буравил взглядом тёмных глаз одну-единственную точку перед собой, заворожённо слушая мерное, глухое тиканье настенных часов. Время тянулось непозволительно медленно. Одна его рука, лежащая на коленях, судорожно сжимала порванную, сухую салфетку — он рвал её на крошечные лоскутки, просто чтобы отвлечься и занять дрожащие пальцы хоть чем-то. Вторая рука, уже окончательно заледеневшая, едва удерживала небольшой кубик льда, который парень упорно прикладывал к разбитому, опухшему подбородку. Холод приятно притуплял острую, пульсирующую боль, но внутри всё равно продолжало гореть. По окончании злополучной репетиции, едва они вывалились из душного зала в просторную гостиную, Майкл даже не успел сделать вдох. Он тут же отлетел к противоположной стене от одного точного, сокрушительного толчка чужой руки. Удар спиной о жёсткую панель вышел звонким — прямо под испуганный, тонкий крик маленькой Джанет. Малышка, в ужасе прижавшись к одному из старших братьев, мгновенно закрыла лицо ладошками, но всё равно продолжала смотреть на него сквозь узкие прорези между пальцами, округлив полные слёз глаза. Джозеф, как и всегда, долго церемониться не стал. Отец был взвинчен и смертельно устав за этот длинный день, проведённый за просмотром многочисленных контрактов, документов и бесконечными криками на собственных сыновей. Он требовал невозможного — чтобы они исполняли одну и ту же сложную партию ровно, дыхание в дыхание, голос в голос, чтобы всё было, одним словом, «идеально». А идеала, по мнению Джозефа, сегодня не было и в помине. Майкл, по кинутым в лицо грубым словам отца, никак не мог собраться — это во-первых. А во-вторых, он совершил самую страшную ошибку в Хейвенхёрсте: не смог вовремя закрыть свой рот на замок. Майкл, по его собственному скромному мнению, не сказал абсолютно ничего дерзкого. Он просто робко попросил «отлучиться на две минуты больше, ведь они так хорошо справились». Но у Майкла была всего одна, но самая главная и фатальная проблема — он никак не мог усвоить урок, который ему так тщательно, изо дня в день преподносил Джозеф. Каждый раз этот урок проходил исключительно через физическую боль, ведь с отцом разговоры никогда не проходили. Тот признавал только силу. Получив по и так изнывающей от усталости спине несколько хлёстких, обжигающих ударов тяжёлым ремнём, а после — наотмашь по лицу, Майкл был заперт Джозефом в собственной комнате. На два долгих, невыносимых часа. Чтобы подумал над своим поведением. Отец оставил его без ужина, приказав сидеть в полной темноте и молчать. Теперь же, тайно выбравшись на кухню, где тускло горел слабый свет, падающий из пустой гостиной, Майкл прижимал к лицу тающий лёд и думал только об одном. Точнее сказать — только об одной. Лицо Авелин, её золотистые волосы, сияющие на солнце, и её тихий, плавный французский выговор до сих пор стояли перед его глазами. И что было самое странное — думая о ней, Майкл почему-то впервые в жизни не чувствовал того резкого, всепоглощающего опустошения и серой безысходности, которые обычно тяжёлой плитой придавливали его к земле в такие страшные вечера. Это было так непривычно, так ново, что парень пугался этого чувства и мысленно спихивал всё на свою маленькую Джанет, которая только недавно оставила его, послушно отправившись в кровать. Какое-то время сестрёнка сидела прямо здесь, с ним, примостившись на краешке стула. С невероятно трогательным, сосредоточенным и старательным видом она маленькими пальчиками держала то один, то другой кубик льда у его лица, бережно сдувая капли талой воды со смуглой кожи. Пока вдруг, подняв на него свои чистые детские глаза, тихо не спросила: — Майкл, а папа плохой? Слабая, едва заметная улыбка, которую Майкл до этого из последних сил удерживал на губах ради сестры, мигом сползла. Лицо его окончательно померкло. Он смотрел на Джанет — такую яркую, позитивную, до краёв наполненную жизнью и активную, — и судорожно соображал, что вообще стоит отвечать на такой страшный вопрос четырёхлетнему ребёнку. Как не разрушить её хрупкий мир и при этом не солгать себе? Ничего не говоря, Майкл лишь сокрушённо подался вперёд. Он крепко, с затаённой нежностью прижал сестру к себе, пряча лицо в её плече. Джанет тут же обняла его в ответ своими крошечными ручками, доверчиво утыкаясь носом в братскую домашнюю футболку. Медленно поглаживая её пушистые, мягкие тёмные волосы, парень поднял взгляд, устремляя его в тёмное кухонное окно. В ночном стекле, как в зеркале, он отчётливо видел собственное отражение — растрёпанный, нелепый мальчик с горько поджатыми губами и совершенно потухшими, мёртвыми глазами. Качнув головой, словно пытаясь прогнать это жуткое видение, он притянул сестрёнку ещё ближе, почти невесомо поглаживая её хрупкие детские плечи. Он сглотнул вставший в горле ком и тихо, с глубокой, щемящей грустью произнёс ложь, в которую сам уже никогда не сможет поверить: — Папа тебя любит. Уже позже к нему присоединилась Кэтрин. Она вошла на кухню бесшумно, словно тень, мягко присаживаясь на соседний стул и бережно забирая из его онемевших пальцев растаявший кубик льда в свои ладони. Мама молчала. Ей не нужны были вопросы, чтобы понять, что произошло — всё было написано на её лице. По её тёмным, полным затаённой печали глазам, смотрящим на Майкла, сейчас можно было прочесть абсолютно все её эмоции и мысли. В отличие от непроницаемого Билла, маму он всегда считывал без малейшего труда. И сейчас он видел в её бесконечно родных чертах то, что не любил, точнее сказать, искренне ненавидел больше всего на свете — глухую, беспомощную боль и разъедающую вину. Каждый раз после таких страшных «уроков» Джозефа Кэтрин подолгу сидела с ним рядом в полумраке. Ничего не говоря — просто потому, что слова в эти минуты теряли всякий смысл, — она крепко, с материнским отчаянием прижимала его к себе, пряча лицо в его кудрях. Майкл до безумия любил маму. Он никогда, ни единым словом или мыслью не винил её за то, что она не может защитить их, не может остановить тяжёлую руку отца. Он не задумывался — или просто осознанно не хотел задумываться — о причинах, страхах и решениях мамы, заставивших её терпеть этот кошмар. Он просто любил её больше всего на свете. Кэтрин была для него единственным островком спасения в этом жестоком, закрытом от посторонних глаз мире — его мамой. Как и всегда в такие вечера, чтобы прогнать липкий ужас, они устроили на столе целый пир из порций мороженого, разложив перед собой всевозможные вкусы, сиропы и разноцветные добавки. Несмотря на то, что час был уже по-настоящему поздний, это сладкое лекарство было именно тем, в чём Майкл отчаянно нуждался прямо сейчас. Оно помогало вернуть ощущение нормальности. Они негромко переговаривались, иногда — совсем тихо смеялись, делясь какими-то мелочами. Как это обычно и бывало, когда мама оказывалась рядом, согревая его израненную душу одним своим присутствием, Майкл постепенно отвлёкся от ноющей боли в теле. Но в какой-то момент, потянувшись за ложкой, он снова поймал на себе слишком долгий, внимательный и тоскливый взгляд женщины. — Майкл, — Кэтрин мягко, но ощутимо сжала его смуглую ладонь в своей. Она ещё мгновение помялась, словно подбирая правильные, неопасные слова, прежде чем заговорить. — Ты не хотел бы… подружиться с кем-нибудь? С кем-то твоего возраста. Майкл, тебе всего двенадцать, а за этими бесконечными репетициями и студиями ты не видишь ничего другого. Ты совсем ни с кем не общаешься, сынок, — покачав головой и тяжело, сокрушённо вздохнув, произнесла Кэтрин, с надеждой глядя на парня. В эту секунду Майкл почувствовал, как глубоко внутри него что-то громко щелкнуло — подобно крошечной волшебной лампочке, которая одним своим вспыхом озарила всю окружавшую его многолетнюю тьму. Перед глазами мгновенно пронёсся залитый солнцем забор и сияющая улыбка светловолосой девочки. Несколько помявшись, чувствуя, как внутри ворочается привычная неуверенность, густо смешанная с робким детским смущением, он всё же набрал в грудь воздуха и начал: — Мам, а ты знала, что у мистера Моргана есть дети? Женщина, явно не ожидавшая от него подобного вопроса, удивлённо приподняла брови, а после тихо, отрицательно покачала головой. — Не знала, сынок. А что? Случилось что-то? Майкл тут же испуганно замотал головой, чувствуя, как к горлу от волнения подступает густой, удушливый ком. Парень поспешно откашлялся, сжимая свободную руку в кулак. Была не была. Раз уж набрался смелости и начал, то нужно договаривать до конца. — Сегодня в саду я… Я увидел дочь мистера Моргана. Её зовут Авелин. Мы с ней познакомились, и… — чувствуя на себе всё более и более удивлённый взгляд матери с каждым своим новым словом, Майкл на секунду запнулся. Но одновременно с этим он ощущал её мягкую хватку, её тёплое, успокаивающее прикосновение, которое дарило ему какую-никакую, а уверенность. А главное — абсолютное доверие. — Она очень хорошая, мам. Очень, — выдохнул наконец Майкл, поспешно опуская глаза в стол и из-за этого не замечая, как на лице Кэтрин медленно расцветает тёплая, понимающая материнская улыбка. — Она очень много всего знает, даже французский, представляешь? И другие языки, много других языков! Мы с ней «Питера Пэна» читали, прямо на французском… Это её любимая книга, мам. Я бы… я бы так хотел с ней встретиться. Ещё хотя бы разочек, мам, — на одном дыхании, отчаянно пролепетал парень. От переизбытка чувств он всё сильнее сжимал и рвал несчастную салфетку в руке, пока чужие пальцы — тёплые, нежные, пахнущие домашним уютом — мягко не перехватили его ладонь, останавливая это хаотичное движение и ласково сжимая. — Посмотри на меня, Майкл. Повинуясь этому родному, тихому голосу мамы, он несмело поднял голову, растерянно натыкаясь на её тёплую, понимающую улыбку. Кэтрин бережно перехватила его ладонь, согревая своими пальцами его заледеневшую от льда руку. В её глазах больше не было той давящей вины, что пугала Майкла пару минут назад — теперь в них светилась тихая, глубокая материнская поддержка. — Знаешь, Майкл, Господь посылает нам ангелов именно тогда, когда нам тяжелее всего, — тихо, но с абсолютной уверенностью произнесла Кэтрин, не сводя с него мягкого взгляда. — Чтобы мы посреди всей этой суеты и чужих требований не забывали, что в мире всё ещё есть место для чего-то чистого и доброго. Если эта девочка за пару часов смогла вернуть тебе улыбку после такого тяжёлого дня… значит, это действительно была особенная встреча. Она ласково сжала его пальцы, давая понять, что он в полной безопасности и может больше не прятать свои чувства. — Ты обязательно встретишься с ней снова, сынок. Я обещаю тебе, мы что-нибудь придумаем, и папа об этом даже не узнает. Тебе нужно это общение. Ты имеешь полное право на то, чтобы у тебя был друг, с которым можно просто посмеяться и почитать любимую книгу. Майкл опустил голову, пряча застенчивую улыбку, а изрезанная пальцами салфетка наконец осталась в покое. За кухонным окном калифорнийская ночь укрыла Хейвенхёрст густой, звёздной темнотой. На смену давящей тревоге в дом наконец-то пришла тишина — редкая, хрупкая и оттого такая ценная. Напряжение полностью ушло, оставляя после себя только мирное, спокойное тепло.