Анатомия идеального кадра

Май 1976 года.

Калифорния, Лос-Анджелес, поместье Хейвенхёрст.

— Здравствуйте, мистер Джексон, здравствуйте, миссис Джексон! Кэтрин, до этого увлечённо поливавшая яркие, только-только начинающие распускаться розы, обернулась на знакомый звонкий голос. Её лицо тут же расплылось в тёплой, приветливой улыбке. Аккуратно отставив в сторону небольшое ведро, она широко раскрыла объятия, в которые Авелин, ускорив шаг, тут же нырнула с тихим, искренним смешком. Раскинувшийся на лавочке неподалёку Джозеф, чьё внимание до этого момента было полностью поглощено сложенной вдвое утренней газетой, лишь лениво поднял взгляд. Он коротко кивнул и вяло махнул рукой в знак приветствия. Авелин, впрочем, уже полностью окружённая заботой и хлопочущей вокруг неё Кэтрин, не обратила на этот жест никакого внимания — как, собственно, и всегда. — Ну какая красавица, Авелин! Всего ничего не виделись, а ты так вытянулась, совсем взрослая стала, — мягко сжав её хрупкие плечи, принялась ласково лепетать женщина. Она всматривалась в лицо девушки с той особенной, нежной материнской теплотой, которую невозможно было подделать. Авелин от такой искренней похвалы лишь смущённо улыбнулась и зажмурилась, спасаясь от лучей заходящего за горизонт солнца, пока мягкие руки Кэтрин всё ещё удерживали её на месте. За два прошедших года — и особенно за те два месяца, что её не было в родном Лос-Анджелесе — Авелин действительно разительно изменилась. Прежняя детская припухлость щёк постепенно сходила на нет, уступая место красивым, утончённым контурам лица. Светлые длинные волосы, за которыми девушка всегда ухаживала с особым трепетом, заметно окрепли, стали гуще и теперь шёлковым тяжёлым полотном спускались до самых бёдер. Она заметно оформилась: фигура стремительно теряла детскую угловатость, обретая мягкие, женственные очертания — прорисовывалась аккуратная грудь, обозначилась тонкая талия и плавный изгиб бёдер. Теперь, когда ей исполнилось пятнадцать, Авелин всё чаще ловила на себе заинтересованные взгляды прохожих, из-за чего порой тушевалась и чувствовала себя не в своей тарелке. Морган часто добродушно подшучивал над этим, заявляя, что девчонка совсем выросла и её того и гляди украдут. Конечно, это были всего лишь глупые семейные шутки — тем более что они всегда сводились к одному-единственному человеку. Домой, в Лос-Анджелес, Авелин вернулась только ближе к обеду. Позади остались долгие, насыщенные два месяца, проведённые в солнечной Италии, куда она уезжала на престижные международные танцевальные сборы. Это было потрясающее, незабываемое время: бесконечные мастер-классы от лучших европейских хореографов, изнурительные, но безумно вдохновляющие многочасовые тренировки у станка, а в редкие свободные часы — ленивые прогулки по узким старинным улочкам Рима и вечерний отдых на побережье под тихий шум волн. Из этой поездки Авелин привезла не только колоссальный профессиональный опыт и физическую лёгкость, но и бесценный багаж воспоминаний. А главное — она познакомилась со множеством увлечённых ребят со всего мира, со многими из которых теперь активно поддерживала связь, бережно храня эту новую, обретённую за океаном дружбу. — Ты, наверное, к Майклу? — спросила Кэтрин, ласково поглаживая девушку по плечам и с мягким любопытством заглядывая ей в глаза. Авелин на секунду замялась. Она бросила короткий, непроизвольный взгляд в сторону роскошного особняка Джексонов, чьи светлые стены сейчас были залиты тёплыми, золотистыми лучами майского солнца. Сердце предательски пропустило удар, но девушка быстро взяла себя в руки. — Я пришла повидаться со всеми ребятами, миссис Джексон, — мягко поправила она, стараясь, чтобы её улыбка выглядела как можно более непринуждённо. Со стороны лавочки тут же послышался тихий, едва различимый хмык. Повернув голову, Авелин заметила тень снисходительной усмешки, промелькнувшей на губах Джозефа. Впрочем, мужчина даже не поднял головы — его взгляд по-прежнему был демонстративно устремлён в газетные строчки. Озадаченно нахмурившись от этой странной реакции, Авелин снова обернулась к Кэтрин. Но женщина лишь красноречиво посмотрела на неё — тем самым понятным без слов, чисто женским взглядом, который мгновенно сглаживал любые неловкости, — и снова тепло улыбнулась. — Они только вернулись, милая. Майкл наверху, у себя в комнате, — Кэтрин мягко улыбнулась и ободряюще сжала плечо девушки, кивая в сторону дома. Авелин ещё раз тепло обняла женщину и направилась к особняку. Перед самыми дверями она не удержалась и оглянулась: ленивый, но невероятно внимательный, тяжёлый взгляд Джозефа провожал её до тех пор, пока она не поднялась по ступеням и не скрылась в прохладной глубине дома. Чуть меньше года назад, в июне 1975-го, Джозеф Джексон официально объявил, что группа разрывает контракт с Мотауном. К тому времени братья уже выросли из детских штанишек. Они сами писали стихи, вовсю сочиняли музыку и, конечно, отчаянно стремились записывать собственные песни. Особенно Майкл, чья душа рвалась к сольной независимости чуть ли не с двенадцати лет. Но главной преградой на этом пути всегда оставался жесткий, удушающий контроль со стороны лейбла и лично Берри Горди — причём даже несмотря на то, что чисто по-человечески отношения между парнями и главой компании складывались вполне неплохо. С самого первого дня, когда братья были ещё совсем детьми, Мотаун относился к ним исключительно как к конвейерным «исполнителям». Их заставляли петь только то, что спускали сверху штатные продюсеры. Вдобавок лейбл выплачивал группе сущие крохи в качестве роялти — процентов с продаж, хотя пластинки парней приносили миллионы, а вокруг них безумствовала многотысячная armия фанатов. Джозеф прекрасно понимал: из-за однотипного, штампованного материала популярность его сыновей катится по наклонной. И он втайне от всех начал искать для них новый контракт. Пожалуй, это был единственный раз в жизни, когда Авелин была безоговорочно согласна с решением мистера Джексона. В итоге они подписали колоссальное соглашение с Epic Records — дочерним лейблом гиганта CBS. Парни наконец получили всё, о чём так долго грезили: долгожданную творческую свободу, право самим продюсировать свои треки и, помимо прочего, выплаты, превышающие старые мотауновские в три раза. Новые пластинки теперь разлетались в мгновение ока, словно горячие пирожки. И всё же, несмотря на этот триумф, Майкл по-прежнему оставался в рамках группы. Безусловно, он был сердцем и главным магнитом этого коллектива, именно ради него собирались стадионы, но для самого Майкла этого было мало. Всё это было не то. Совсем не то. — Я просто хочу найти себя, понимаешь? — Майкл обречённо и одновременно раздражённо отшвырнул маленький камешек, который до этого долго вертел в пальцах. Он опёрся бёдрами о капот машины и устремил взгляд куда-то далеко за горизонт. — Нащупать свой собственный путь, творить без оглядки на чужие рамки и делиться этим с миром. Авелин, сидевшая рядом на тёплом металле тёмного автомобиля, тяжело вздохнула и переглянулась с Биллом, который молча стоял неподалёку. Отсюда — с южного склона горы Маунт-Ли — открывался просто потрясающий, захватывающий дух вид. Этой панорамой Лос-Анджелеса не уставали любоваться даже те, кто прожил здесь всю жизнь. Однако сейчас, приехав сюда в спешке сразу после очередного бурного скандала и нотаций Джозефа — Авелин хоть и не присутствовала при этом лично, но слишком хорошо знала, в каких выражениях мистер Джексон обычно воспитывал сыновей, — девушка смотрела только на поникший, потерянный профиль парня. Она сочувственно поджала губы. — Майкл, — она мягко коснулась его ладони, заставляя обернуться. Тот послушно повернул голову, подняв на подругу печальный, угасший взгляд. — Ты ведь сам прекрасно знаешь, что твоего отца не изменить. Его мысли, его деспотичные планы, взгляды на жизнь… Он не поменяет своё мировоззрение, даже если я в один прекрасный день соберусь с духом и хорошенько его стукну. Авелин ободряюще улыбнулась и слегка потрепала его за руку, отчаянно пытаясь вызвать на чужом лице хотя бы тень ответной улыбки. И это сработало. По губам Майкла скользнула едва заметная, слабая, но искренняя усмешка, отчего сама Авелин улыбнулась ещё шире. — В тебе живёт редкий, чистый талант, Майкл. И ты не должен позволять кому бы то ни было сдерживать его или зарывать в землю. Ни твоему отцу, ни боссам из Мотауна — вообще никому, — продолжила светловолосая девушка, бросив быстрый взгляд на Билла. Тот лишь молча скрестил руки на груди, внимательно наблюдая за подростками и о чём-то глубоко задумавшись. — Знаешь, что мне однажды сказал папа? «Большинство важных вещей в мире было достигнуто людьми, которые продолжали пытаться, когда казалось, что надежды нет вообще». Авелин закончила фразу с особенной, трепетной мягкостью и крепче сжала его ладонь в своей, преданно заглядывая в глаза парня. — Настанет день, Майкл, и все твои нынешние терзания и старания обретут совершенно новый, великий смысл. Внутри тебя горит свет, и его так много, что им можно согреть всю вселенную. Уже в прихожей, по пути к широкой лестнице, ведущей на второй этаж, Авелин оказалась перехвачена сразу несколькими парами рук. — Боже мой, вы только посмотрите, какая красота в нашем доме! Ничего не вижу, глаза слепит! — Марлон наигранно зажмурился и прикрыл лицо ладонями, будто перед ним и впрямь зажгли софиты. Отрабатывая пантомиму, он попятился назад и со всего размаху наступил на ногу Тито. Тот без лишних церемоний оттолкнул уже вовсю хохочущего брата, раздражённо качая головой и бурча под нос привычное: «Ну и придурок». — Привет, парни! — расплылась в искренней улыбке Авелин. Она тут же шагнула навстречу Тито, который первым притянул её к себе для тёплых, крепких объятий. — Как там малыши? — с любопытством поинтересовалась она, едва отстранившись. Стоило Тито довольно улыбнуться, как стоящий рядом Джеки театрально застонал и схватился за голову. — Ради всего святого, Авелин, не называй этих маленьких дьяволят малышами, я тебя прошу! — протянул Джеки. Договорить ему не дал Марлон: он бесцеремонно отодвинул старшего брата плечом, сгреб светловолосую девушку в охапку и шутливо взъерошил её идеальные шёлковые пряди. Авелин несильно стукнула его по руке, но вырываться не стала. Заливаясь смехом, она продолжала выжидающе смотреть на Тито. Сыновья Тито — Тадж и Тарилл — росли настолько стремительно, что Авелин едва успевала следить за летящим временем. Двухлетний Тадж уже вовсю исследовал дом на своих двоих. Он забавно лепетал что-то на своём детском языке, увлечённо размахивая ручками, и регулярно проделывал трюк, который стал любимым зрелищем для Авелин и всех братьев: умудрялся с удивительной точностью приложить Джеки по затылку, а то и вовсе заехать ему в нос или глаз. Тадж вообще был удивительно очаровательным ребёнком. Авелин, часто бывавшая в гостях, обожала возиться с ним. Стоило ей заговорить с мальчиком, как он затихал и начинал всматриваться в неё с таким серьёзным, внимательным видом, будто действительно понимал каждое слово. В отличие от бедного дяди Джеки, Авелин малыш никогда не обижал. Напротив, он всегда с радостным писком лез к ней обниматься и умильно кривлялся. Девятимесячный Тарилл был ещё той крохой. Почти всё время он пока проводил на руках у матери, но уже сейчас вовсю проявлял свой бойкий характер. Глядя на его задорные ужимки, Джеки каждый раз с притворным ужасом причитал, что этот карапуз вырастет точной копией своего старшего брата-непоседы, и тогда его голове окончательно придёт конец. С Ди Ди, очаровательной женой Тито, на которой тот женился ещё в 1972 году, Авелин связывали очень тёплые, приятельские отношения. Точно так же хорошо она ладила и с Инид, супругой Джеки. Обе молодые семьи жили неподалёку и частенько наведывались в Хейвенхёрст вместе со своими мужьями, едва выдавалась свободная минута. Сами же братья, несмотря на переезд, пропадали в родительском особняке ежедневно — этого требовали бесконечные рабочие дела, репетиции, да и просто искреннее желание побыть в кругу семьи. С трудом, но всё же высвободившись из цепкой хватки Марлона, который провожал её таким драматичным взглядом, словно она уходила на линию фронта, Авелин со смехом пообещала парням обязательно спуститься к ним попозже. Быстрым, почти летящим шагом она преодолела крутые ступени, ведущие на второй этаж, и оказалась в более тихой, приватной части особняка. Миновав длинный коридор с мягким ковровым покрытием, скрадывающим звуки шагов, она затормозила напротив до боли знакомой двери. Кончики пальцев покалывало от сладкого нетерпения, а в груди отчего-то заворочалось волнение. Они не виделись с Майклом долгие, тягучие два месяца. И хотя всё это время в Италии график Авелин был забит под завязку, а сама она крутилась как белка в колесе между бесконечными занятиями, её мысли неизменно, словно по компасу, возвращались к нему. Она ловила себя на воспоминаниях о Майкле и посреди шумных посиделок с новыми знакомыми, и на изнурительных, громких танцевальных классах, и, конечно же, поздней ночью, когда чужая, далёкая страна наконец затихала, оставляя её один на один с собственным сердцем. Коротко, деликатно постучав костяшками пальцев по дереву, Авелин замерла. Через секунду изнутри донеслось заветное, немного хриплое: «Да? Войдите». Девушка глубоко, до предела заполнив лёгкие, вдохнула, резко выдохнула, настраивая сбившийся ритм, и толкнула тяжёлую дверь. В комнате царил уютный полумрак. Майкл сидел посреди огромной кровати, поджав под себя одну ногу. На нём была простая просторная рубашка с подвёрнутыми рукавами, а волосы были слегка взъерошены после отдыха. На противоположной белой стене, прямо напротив него, тусклым, тёплым лучом портативного домашнего проектора беззвучно проигрывались закольцованные кадры из его любимого диснеевского «Питера Пэна». Маленький аппарат на тумбочке едва слышно, убаюкивающе стрекотал, разрезая полумрак комнаты снопом света, в котором медленно кружились пылинки. Прикрыв за собой дверь и отрезав все голоса с первого этажа, Авелин сделала осторожный шаг вперёд. Майкл поднял голову, ловя её взгляд. На мгновение он замер, заторможенно моргая большими тёмными глазами — парень явно пытался стряхнуть остатки дрёмы и осознать, не чудится ли ему стоящая на пороге тонкая фигура. Несколько секунд он заворожённо, словно не веря собственному зрению, разглядывал её лицо, переводя растерянный взгляд с глаз на губы. А в следующий миг, когда осознание наконец накрыло его, Майкл резко отбросил в сторону какую-то тетрадь и буквально взвился с кровати. Запутавшись в покрывале и едва не споткнувшись на ровном месте, он в пару широких шагов пересёк комнату. Прежде чем Авелин успела хотя бы поздороваться, его длинные руки крепко обвили её талию, намертво прижимая девушку к своей груди. Тихо, облегчённо рассмеявшись от того, как сильно совпало их обоюдное нетерпение, светловолосая девушка подалась навстречу. Она закинула руки ему за спину, крепко переплетая пальцы на его лопатках, и уткнулась носом куда-то в изгиб родного плеча, вдыхая знакомый запах его парфюма, смешанный со свежестью домашней одежды. Они стояли неподвижно посреди комнаты, кажется, целую вечность. В абсолютной тишине, нарушаемой лишь монотонным пощёлкиванием проектора, Авелин сквозь ткань его рубашки отчетливо чувствовала, как всем телом, каждой клеточкой грудной клетки Майкл содрогается от оглушительного, быстрого сердцебиения. Его горячее, прерывистое дыхание обжигало кожу над самым её ухом, а этот бешеный стук отдавался в её собственном теле, создавая один общий, сумасшедший ритм на двоих. — Привет, — наконец нарушила молчание Авелин. Она аккуратно ослабила хватку и чуть отстранилась, заглядывая ему в лицо. На её губах играла мягкая улыбка, но внутри вдруг шевельнулось странное, совершенно непривычное раньше чувство лёгкой неловкости. Майкл, которому уже исполнилось семнадцать, за эти два года заметно повзрослел. Он невероятно вытянулся, став гораздо выше Авелин, так что теперь она дышала ему куда-то в шею. Его тело окрепло, плечи раздались в ширь, потеряв прежнюю подростковую угловатость, а в голосе, хоть он и оставался таким же мягким и тихим, появились глубокие мужские нотки, из-за чего порой он звучал немного хрипло и глухо. Черты его лица похудели и окончательно заострились, полностью растеряв былую детскую округлость — теперь перед Авелин стоял по-настоящему взрослый парень. Авелин, глядя на него сейчас, в сотый раз поймала себя на одной-единственной мысли, которая вспыхнула в голове неоново-яркой вывеской: «Красивый». И каждый раз, когда эта мысль — громкая, навязчивая, пугающая своей очевидностью — промелькала в её сознании, девушка спешила трусливо отогнать её прочь. Сердце в такие моменты пускалось вскачь, предательски колотясь о рёбра. Майкл был чертовски привлекательным, она знала это всегда и никогда не пыталась отрицать. Иначе откуда бы взялось это сумасшедшее, растущее с каждым днём количество фанаток? В последнее время девчонки буквально заваливали его письмами, строча тоннами признания в духе: «Майкл, женись на мне, пожалуйста!» или «Майкл, я люблю тебя больше жизни!». Авелин была абсолютно уверена: дело тут далеко не в одном лишь его волшебном голосе. Она, наверное, до конца дней не забудет то самое письмо, на которое наткнулась, когда помогала парню разгребать горы доставленной почты. «Майкл, ты прекрасен, как Иисус», — гласила строчка, выведенная аккуратным девичьим почерком. Громоподобный хохот Марлона, который крутился тогда рядом, слышал, наверное, весь район. Да и они сами потом ещё долго подшучивали над этим сравнением. — Привет, Ави. Я… Я так рад, что ты наконец вернулась, — парень немного запнулся, и этот тихий, хрипловатый голос мгновенно вернул Авелин в реальность. Майкл буквально пригвоздил её к месту своим взглядом — глубоким, тёмным, прикованным исключительно к её лицу. Авелин физически ощутила, как его руки на её талии сжались чуть крепче. Опустив глаза, она вдруг обнаружила, что Майкл действительно всё ещё обнимает её, уложив свои ладони значительно ниже спины, но всё так же удерживая за талию. Майкл, проследив за её опущенным взглядом, осознал оплошность в ту же секунду. Он отпрянул от неё так резко, словно ошпарился кипятком. На его щеках мгновенно проступил густой румянец, а сам он, смущённо отведя глаза в сторону, судорожно запустил пятерню в свои кудрявые волосы, пытаясь сбить неловкость. Авелин буквально кожей почувствовала, как между ними в душном воздухе комнаты пробежал мощнейший разряд тока. Этот невидимый импульс заставил её внутренне вздрогнуть, оставляя после себя фантомное ощущение ожога. Чувствуя, как собственные щёки начинает припекать от прилившей крови, а глупая неловкость грозит окончательно испортить момент встречи — места, где только что сжимались его ладони, всё ещё покалывало — Авелин судорожно попыталась зацепиться за любую нейтральную тему. Главное сейчас — вернуть лицу максимально непринуждённый, дружеский вид, пока Майкл не заметил её замешательства. — Миссис Джексон сказала, что вы только что вернулись. Как всё прошло? Как себя чувствует Рэнди? — Авелин осторожно проскользнула мимо Майкла, который всё ещё избегал смотреть ей прямо в глаза, и принялась медленно блуждать взглядом по такой родной, изученной вдоль и поперёк комнате. На её губах появилась тёплая улыбка, стоило ей заметить ту самую, почти пустую полку. Почти — потому что на ней, как и пять лет назад, сиротливо стояли лишь книга и небольшая фигурка, которую она подарила ещё маленькому Майклу. — Изматывающе, — тихо отозвался он. Авелин обернулась и устремил на него мягкий взгляд. Парень теперь смотрел на неё, и на его губах играла слабая, немного усталая улыбка. — Но в целом хорошо. Уолтер говорит, что меня ждёт большое будущее… Рэнди справляется неплохо, вот только ему сейчас частенько попадает от Джозефа, — закончив фразу, Майкл увёл взгляд в сторону и горько поджал губы, тяжело опускаясь на край пышной кровати. Девушка сочувственно вздохнула. Она подошла ближе и медленно опустилась на матрас рядом с ним, слегка наклоняясь корпусом вперёд, чтобы заглянуть в его поникшее лицо. Уолтер Йетникофф — главный босс всей огромной корпорации CBS, куда перебрались Джексоны после разрыва с бывшим лейблом, — с самого начала разглядел в Майкле колоссальный потенциал. Именно с его подачи были выделены внушительные бюджеты на раскрутку обновлённой группы, которая после ухода из Мотауна официально сменила название на The Jacksons. В те самые первые дни, когда братья только начинали сотрудничество с Epic Records, Майкл, возвращаясь домой, часами воодушевлённо рассказывал Авелин о своих впечатлениях и, в частности, об Уолтере. В какой-то степени тот напоминал Берри Горди своей деловой хваткой, но сама структура их нового лейбла была абсолютно другой — здесь к музыкантам прислушивались. Для работы на студии Джексонам каждый раз приходилось летать через всю страну в Филадельфию. Боссы Epic Records наняли для них лучших продюсеров Восточного побережья — легендарных Кеннета Гэмбла и Леона Хаффа. Самым важным для братьев было то, что эти люди наконец-то позволили им записать песни собственного сочинения, на что Мотаун всегда накладывал жёсткое табу. Гэмбл и Хафф относились к Джексонам с огромным уважением, а самого Майкла, если и критиковали во время работы у микрофона, то лишь мягко поправляли. Ради этого комфорта стоило терпеть изнурительные перелёты, когда приходилось на неделю, а то и на две закрываться в четырёх стенах филадельфийской студии, до хрипоты записывая вокальные партии, а затем уставшими возвращаться домой, в Лос-Анджелес. Авелин, которой ещё ни разу не доводилось летать в Пенсильванию вместе с парнями, буквально горела желанием в следующий раз обязательно отправиться в эту поездку. Ей отчаянно хотелось быть рядом и поддержать в студийном полумраке Майкла. Точнее, исправила она себя мысленно, поддержать их всех. — Ты винишь себя, да? — мягко поинтересовалась Авелин, с глубоким пониманием глядя на склонённую голову Майкла. В следующий миг парень резко вскинул голову, устремляя прямой, напряжённый взгляд на её лицо. Несколько долгих секунд он молчал, просто блуждая глазами по чертам светловолосой девушки, словно искал в них спасение. Затем, тяжело и тихо выдохнув, он с силой провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть накопившуюся, невидимую миру усталость. — Меня всё время преследует чувство, что… Если бы я старался больше и не косячил на студии, то Рэнди бы так не попадало. Как мне когда-то, — закончил он совсем тихо. Майкл окончательно спрятал лицо в ладонях и опустил голову ещё ниже, практически к самым коленям. Авелин знала, откуда росли корни этой грызущей его вины. В июне 1975 года в семье Джексонов случился тектонический разлом, навсегда разделивший родных людей на два лагеря. Ещё в декабре 1973 года Джермейн — на тот момент бас-гитарист и второй ключевой вокалист группы после самого Майкла — женился на Хейзел Горди, родной дочери Берри Горди, главы Мотаун. Из-за этого брака два года спустя, летом 1975-го, парень оказался в капкане. Когда Джозеф объявил войну Берри Горди и решил увести сыновей с лейбла, Джермейн попал в ловушку, из которой не было безболезненного выхода. С одной стороны на него давил отец. Несмотря на то что Джермейн был уже взрослым, женатым мужчиной, он до дрожи в коленях боялся Джозефа, который упрямо требовал безоговорочной семейной верности. С другой стороны были любимая жена и тесть, который пообещал зятю золотые горы и гарантировал оглушительный сольный успех, если тот проявит преданность и останется на лейбле. По мнению Авелин, это была чудовищная, ментально невыносимая ситуация. И всё же Джермейн выбрал Мотаун и супругу. Он наотрез отказался подписывать новый контракт с Epic Records и со слезами на глазах объявил братьям, что выходит из состава группы. Для Майкла, который был невероятно близок с Джермейном и на сцене, и в жизни, это решение стало сокрушительным ударом. Авелин помнила, как в те дни он ходил абсолютно подавленный, замкнувшийся в себе. Он практически ни с кем не разговаривал, а голос подавал, только когда пел у микрофона — просто потому, что был обязан это делать. Гнетущая, удушливая обстановка в доме только усугубляла его личную драму. Джермейн действительно остался на Мотаун строить сольную карьеру. С тех пор он практически не переступал порог Хейвенхёрста, всеми силами избегая злобных, полных презрения взглядов Джозефа, который вычеркнул старшего сына из жизни и знать его не желал. Чтобы спасти положение и не терять формат квинтета, Джозеф тут же, не растерявшись, официально ввёл в состав группы самого младшего брата — Рэнди, которому на тот момент едва исполнилось тринадцать. До этого мальчик лишь изредка подыгрывал старшим на перкуссии, поэтому неудивительно, что поначалу ему приходилось тяжелее всех. Он постоянно терялся на сцене, путался в сложных танцевальных связках и ошибался на записях. Для тринадцатилетнего ребёнка, внезапно брошенного под софиты и зажатого в тиски колоссальной ответственности, это было абсолютно естественно. Но Джозеф не признавал скидок на возраст. В отношении младшего сына он включил свои привычные, отточенные годами «воспитательные методы», которые всегда базировались исключительно на физической силе, жёстком давлении и тотальном запугивании. И теперь Майкл, ставший невольным свидетелем этих расправ, разрывался от собственной беспомощности. — Майкл, посмотри, пожалуйста, на меня, — решительно и неожиданно твёрдо попросила Авелин. Она осторожно, но уверенно перехватила его запястья, тонкими пальцами огладив напряжённые тыльные стороны ладоней, которыми он так отчаянно закрывал своё лицо от всего мира. Чуть сжав чужие пальцы, девушка потянула их на себя, мягко, но настойчиво отнимая от лица парня и заставляя его открыться. Майкл, до боли в челюсти поджав губы, всё-таки уступил. Он медленно поднял голову и посмотрел на неё. В ответ Авелин лишь тепло улыбнулась — самыми уголками губ, ободряюще и нежно. — Да, вот так. Майкл, ты никогда не был, не остаёшься и не будешь виноват в том, что делает твой отец. Джозеф — взрослый человек, в чьей зрелости я порой глубоко сомневаюсь, и у него есть собственная голова на плечах, хотя в этом я сомневаюсь вообще постоянно. Послушай меня внимательно: только он один несёт полную ответственность за свои поступки, а ты здесь совершенно ни при чём, понимаешь меня? Майкл лишь едва заметно, почти судорожно кивнул, силясь увести взгляд куда-то в сторону ковра, но Авелин не позволила ему снова спрятаться. Ловким, невесомым движением она аккуратно перехватила парня за подбородок, тёплыми пальцами удерживая его лицо и заставляя вернуть внимание к себе. И он, конечно, подчинился. Замер, затаив дыхание, пригвождённый к месту её близостью. — Ты удивительный человек, Майкл, и я очень тебя люблю. Ты мой самый близкий друг, — на этих словах плечи парня как-то странно, рвано дёрнулись. Сам он в одно мгновение превратился в неподвижную каменную глыбу, уставившись на девушку перед собой во все свои огромные, заполненные до краёв тёмные глаза. В них сейчас читалось такое ошеломление, словно Авелин только что открыла ему главную тайну вселенной. — Я безумно горжусь тобой. Точно так же, как гордятся твои братья, миссис Джексон и Билл… Майкл, тобой без преувеличения восхищается весь мир. Особенно те сумасшедшие девчонки, которые заваливают тебя письмами. Подмигнув и тихо, искренне рассмеявшись, чтобы разбить подступившую серьёзность, Авелин отпустила его подбородок, собираясь выпрямиться. Однако Майкл отреагировал ровно никак. Он не пошевелился, не улыбнулся в ответ на шутку и, кажется, вообще забыл, что человеку в принципе нужно дышать. Он просто гипнотизировал её своим неприлично глубоким взглядом. — Ты действительно уникален, правда, — уже тише, почти шёпотом продолжила она, заворожённая его реакцией. — Не позволяй Джозефу уничтожить это внутри тебя. Вот здесь… Авелин мягко приложила раскрытую ладонь прямо к его груди — туда, где под тонкой тканью просторной рубашки испуганной птицей, заходясь в бешеном ритме, билось чужое сердце. Она заглянула в его зачарованные, блестящие глаза напротив и прошептала: — Позволь всему тому свету и волшебству, что в тебе есть, пролиться на этот мир. И никакой Джозеф никогда не сможет этому помешать. Этот дар принадлежит только тебе, Майкл. Только тебе и никому больше. Качая головой, Авелин уже собиралась отстраниться и убрать руку, как вдруг произошло то, чего она никак не ожидала. Её ладонь, всё ещё покоящуюся на его левой стороне груди, мгновенно накрыла большая, горячая рука Майкла. Удивлённо распахнув глаза, Авелин замерла. Она физически ощутила, как его длинные, тонкие пальцы медленно и надёжно оплетают её собственные, скользя между ними, пока их ладони не переплелись в замок — намертво, без единого зазора. Прижав их крепко сцепленные руки ещё ближе к своей груди, прямо к источнику своего сумасшедшего пульса, Майкл заговорил. Он произнёс это негромко, тем самым особенным, уникальным голосом, который умел принадлежать только ему — одновременно пугающе искренним, вибрирующим и слегка срывающимся от переизбытка чувств: — Спасибо тебе, Ави. Мне кажется, я повторяю это слишком часто, но… спасибо тебе, Ангел. После этого полушёпота его пальцы сжали её ладонь с такой отчаянной силой, словно она была его единственным спасательным кругом. И в следующий момент, не давая ей опомниться, Майкл потянул её на себя. От этого неожиданного импульса Авелин подалась вперёд, теряя равновесие, и мягко уткнулась носом в его крепкое плечо. В то же мгновение его вторая свободная рука легла ей на спину, окончательно запечатывая девушку в кольцо своих надёжных, укрывающих от всего внешнего мира объятий. Несколько секунд, а может, и долгих минут, Авелин просто неподвижно лежала на его плече, полностью оглушённая, пытаясь переварить и услышанное, и увиденное. Слова Майкла всегда были простыми, он никогда не искал сложных формулировок: обычные «Спасибо», «Я ценю это», «Для меня это важно». Но главное и неизменное крылось в том, как именно он их произносил. Авелин никогда не могла объяснить этот феномен логически, но когда Майкл благодарил её, это звучало так, словно он прямо здесь и сейчас, вместо банальных фраз, проживал и читал вслух какую-то огромную, пронзительную и невероятно чувственную поэму. Это было нечто большее, чем просто вежливость — он пропускал каждое слово через душу. Он просто чувствовал. Абсолютно искренне. Без остатка. Ангел. Это новое, слетевшее с его губ прозвище, которое парень произнёс сейчас вообще впервые в жизни, тёплым эхом отозвалось где-то под рёбрами. Авелин отчётливо чувствовала, как сильно и быстро бьётся её соственное сердце в груди. Этот стук в звенящей, густой тишине полумрака комнаты казался ей буквально оглушительным — настолько, что кроме него, своего прерывистого дыхания и ответного, горячего дыхания Майкла над её ухом, она больше не слышала абсолютно ничего. Весь остальной огромный дом с его шумом, братьями на первом этаже и проблемами будто перестал существовать. Всё, что происходило между ними в эту минуту, было для неё абсолютно, пугающе в новинку. И эту внутреннюю метаморфозу Авелин тоже не могла объяснить самой себе. За те пять лет, что они провели бок о бок, деля на двоих все радости и неудачи, у них было бесчисленное множество прикосновений. Были случайные столкновения, были преднамеренные жесты поддержки, крепкие объятия после долгих разлук, долгие взгляды глаза в глаза и, конечно же, миллионы сказанных слов. Они знали друг друга наизусть. Но сейчас, прижимаясь всем телом к его плечу, чувствуя тяжёлую, тёплую ладонь, успокаивающе поглаживающую её по спине, и вторую — до боли сжимающую её пальцы у его сердца, Авелин ощущала себя так, словно всё это происходило с ней впервые в жизни. Будто до этого момента она была слепа или спала, и ничего подобного никогда не испытывала. И, пожалуй, это действительно было чистейшей правдой. Потому что именно сейчас, в этот самый короткий миг, надёжно и крепко прижатая к груди повзрослевшего, изменившегося Майкла, Авелин впервые осознала, как внутри неё рождается что-то совершенно новое. Тёплое, трепетное и необратимое. Что-то совершенно новое. — Ави? Лениво шевельнувшись в его руках, светловолосая девушка тут же отозвалась на этот тихий зов. Она отчётливо почувствовала, как большие пальцы Майкла, удерживающие её ладонь, вдруг перехватили её пальцы ещё крепче, почти до покалывания. Парень явно о чём-то сильно переживал или лихорадочно думал — эта привычка сжимать руки выдавала его с головой каждый раз, когда внутри бушевал невидимый шторм. — Ты… Ятебятожеоченьсильнолюблюирадчтотысомной, — на одном-единственном дыхании, отчаянно и быстро пролепетал он, словно боялся, что если замедлится хоть на секунду, то растеряет всё мужество. А затем парень шумно, судорожно выдохнул прямо куда-то в её светлые шёлковые волосы, утыкаясь носом в макушку. Авелин, хоть и с трудом, но всё-таки различила эту слитную, выпаленную от самого сердца фразу, от которой по телу мгновенно пронеслась волна сладостного тепла. Она медленно отстранилась, заставляя себя заглянуть в смущённое лицо напротив. Майкл изо всех сил пытался не смотреть ей в глаза, упрямо уводя взгляд в сторону ковра, но его тёмные зрачки то и дело возвращались к её губам, к линии подбородка, словно примагниченные непреодолимой, физической силой. Авелин ничего не ответила. Она лишь улыбнулась так, как умела только она одна — невероятно тепло, искренне, передавая этой мягкой улыбкой с очаровательными ямочками на щеках абсолютно все свои потаённые, неоформленные в слова чувства. Запустив свободную ладонь в свои пушистые, объёмные кудрявые волосы и окончательно взъерошив их до полного беспорядка, Майкл сильно поджал губы. Было почти физически заметно, как активно и лихорадочно он сейчас раздумывает над тем, как бы поумелее и побыстрее перевести тему, спасаясь от этого слишком интимного, оглушительного безмолвия. — Не хочешь посмотреть что-нибудь? Мы с Биллом только на днях ездили в тот новый магазин, который открылся прямо рядышком с «У Пиппо», и набрали там целую кучу… Не успев закончить фразу, парень резко замолчал на полуслове. Он застыл, уставившись на Авелин широко распахнутыми, потемневшими глазами, в которых в этот момент за секунду прочиталось слишком многое: от детской растерянности до глубокого, взрослого обожания. Не зная, чем именно руководствуясь в эту секунду, а просто бездумно подчиняясь какому-то глупому, стихийному порыву, Авелин вдруг подалась вперёд. Пока парень увлечённо и быстро рассказывал про магазин у итальянского ресторанчика, она склонилась к его лицу совсем низко — так близко, что на долю мгновения Майкл даже ощутил чужое тёплое дыхание, опалившее его губы. Девушка оставила мимолётный, ласковый и быстрый поцелуй на его и без того пунцовой щеке, коснувшись мягкой кожей губ его горячей скулы, и тут же стремительно отпрянула, выпрямляясь в полный рост. Однако этой крошечной секунды Майклу хватило сполна. Ему бы и сотой доли мгновения хватило, если подобное вообще было возможно в этой вселенной. В ту самую секунду, когда он почувствовал, как её мягкие, прохладные губы робко и нежно коснулись его пылающей кожи, внутри у него всё сжалось в один тугой, сладкий узел, а весь мир вокруг просто перестал существовать. Стены комнаты растворились, звуки улицы исчезли. И пускай этот момент длился не дольше краткого взмаха ресниц, для Майкла он растянулся на целый бесконечный час. Час, в течение которого он до умопомрачения чётко осязал форму её пухлых губ, их текстуру и то ласковое тепло, которое она оставила на его лице. Авелтн, уже отстранившись, сама на мгновение замерла, чувствуя, как внутренности стягивает приятным, тугим спазмом, а к горлу подкатывает волнение. Она понятия не имела, зачем и почему совершила этот шаг, но, просто наблюдая за его смущённой болтовнёй и видя эти родные глаза, вдруг осознала, что отчаянно, до дрожи хочет это сделать. И сделала. Резко подскочив с кровати, чтобы разорвать эту гипнотическую близость, девушка поспешно отвернулась, скрывая мгновенно вспыхнувшие алым цветом щёки. Она быстрыми, немного хаотичными шагами направилась к портативному проектору, стоявшему на столике, изящно присела перед ним на корточки и, как ни в чём не бывало, принялась тонкими пальцами перебирать круглые, холодные жестяные коробки с плёнками Super 8, которые шуршали в её руках. — Хочу посмотреть «Волшебник страны Оз». У тебя ведь точно была эта бобина. Ты не против? — стараясь, чтобы голос звучал как можно непринуждённее, ровнее и спокойнее, спросила Авелин. Она слегка повернула голову и оборвалась к парню с абсолютно непроницаемым, невозмутимым выражением лица. И это была чистая, идеальная актёрская игра, ведь прямо сейчас внутри неё всё сжималось, скручивалось в канат и полыхало таким адским пламенем неловкости, что хотелось как минимум провалиться сквозь землю, а как максимум — зарыться в неё поглубже и навсегда задохнуться, лишь бы Майкл не услышал её собственный сумасшедший, вылетающий из груди стук сердца. Майкл ничего не ответил — просто потому, что в эту минуту был физически не в силах вымолвить ни слова. Его горло пересохло, а всё сознание до сих пор концентрировалось лишь на той точке на щеке, где всё ещё горел невидимый, ласковый ожог от её поцелуя. Он лишь безмолвно, едва заметно качнул головой, соглашаясь на её выбор. Оторвавшись от матраса, парень бесшумно, словно призрак, пересек комнату и опустился на корточки перед проектором. Его длинные пальцы привычным, до автоматизма заученным движением скользнули по корпусу устройства, заправляя глянцевую ленту в тугие пазы. Послышался негромкий щелчок тумблера, и аппарат отозвался ровным, убаюкивающим гулом, прорезая комнату плотным лучом тёплого света. Оставив Майкла наедине с техникой, Авелин тихонько вернулась на пышную кровать. Она забралась на неё с ногами, поджав их под себя, и устремила взгляд своих голубых глаз на мелькающий луч проектора. Внешне она старалась выглядеть спокойно, но внутри неё в этот момент закручивался ледяной вихрь паники. Дурные, тревожные мысли одна за другой атаковали сознание: а вдруг она всё испортила? Вдруг этот неожиданный порыв его обидел? Сделал ему неприятно, расстроил, или, что ещё хуже — разозлил его скрытную, ранимую натуру? От этих догадок сердце Авелин болезненно сжималось. Тем временем Майкл закончил с настройкой фокуса. Поднявшись, он протянул руку и погасил тусклую настольную лампу в углу, которая до этого одиноко и тихо звенела в полумраке. Комната мгновенно погрузилась во тьму, разбиваемую лишь ярким световым квадратом на стене. Майкл наощупь пересёк разделяющее их расстояние, мягко опустился на край кровати прямо рядом со светловолосой девушкой и плотно прижался своим плечом к её собственному. Почувствовав это живое, осязаемое тепло, Авелин едва слышно, прерывисто выдохнула, ощущая, как с души падает огромный камень. На смену панике пришло колоссальное облегчение. Раз он не сторонится её, раз садится так же близко, как и раньше, значит, она не задела его чувства. Её безрассудный поцелуй не оттолкнул его. В следующий момент Авелин вздрогнула от робкого, почти невесомого прикосновения: прохладные пальцы Майкла аккуратно мазнули по её руке, привлекая внимание. Она обернулась, всматриваясь в его профиль. Взгляд парня был упрямо устремлён вперёд, на белую стену, где уже вовсю разворачивались первые кадры фильма, отбивая в полумрак комнаты сочные блики. Майкл не поворачивал головы, но сам подвинулся чуть ближе, безмолвно и приглашающе выставляя вперёд своё плечо. Слегка запнувшись от накатившего волнения, Авелин всё же приняла этот беззвучный призыв. Осторожно, стараясь не спугнуть момент, она придвинулась ближе и доверчиво склонилась к его плечу, обтянутому мягкой тканью рубашки, касаясь его своей розоватой, всё ещё горящей щекой. Стоило ей прислониться, как Майкл среагировал мгновенно. Его рука осторожно приподнялась и легла ей на плечо — поначалу неуверенно, почти едва касаясь, словно он боялся обнаружить, что она сделана из хрупкого стекла. Но уже через секунду он аккуратно и бережно притянул её ближе к себе, укрывая в своих объятиях. От этой внезапной, трепетной нежности Авелин почувствовала, как её и без того вырывающееся из груди сердце окончательно сорвалось с цепи. Обычный ритм сменился взволнованным, сумасшедшим стуком, который, казалось, отдавался во всём теле. Прижавшись к нему так близко, что можно было уловить тонкий шлейф его парфюма и чистого, домашнего тепла, светловолосая девушка тоже перевела взгляд вперёд. На стене напротив, сменяя друг друга, замелькали сказочные, светящиеся кадры, показывая приключения Дороти в её сияющих рубиновых туфельках, Тотошки, весело бегущего впереди, беззаботного Страшилы и Железного Дровосека, шагающих по дороге из жёлтого кирпича. Мерный, убаюкивающий стрёкот крутящейся бобины проектора действовал на девушку гипнотически. Напряжение последних дней и эмоциональный взрыв этой встречи начали брать своё — Авелин, убаюканная его близостью, почувствовала, как веки наливаются тяжестью, а глаза сами собой закрываются. Потихоньку теряя опору, она стала медленно сползать с его плеча. Уже находясь в пограничном, сонном состоянии, но всё ещё удерживая тонкую нить сознания, Авелин почувствовала, как бережные, заботливые руки аккуратно перехватили её обмякшее тело. Майкл двигался с максимальной осторожностью, боясь потревожить её дремоту. Он плавно пересел, меняя положение, и перетащил её чуть ниже, устраивая её куда удобнее, из-за чего глаза девушки стали закрываться окончательно. Сквозь наваливающийся сон она ощутила, как сверху на неё бережно ложится что-то невероятно мягкое и тёплое. По знакомому, родному уюту она догадалась, что это тот самый кофейный плед, который сама подарила Майклу ещё два года назад. Парень тщательно укутал её, а его руки продолжали аккуратно и надёжно поддерживать её голову. В этот момент Авелин окутало такое абсолютное чувство тепла и защищённости, которое за всю свою жизнь она чувствовала, пожалуй, только в детстве рядом с отцом. Все тревоги, страхи и гнёт тяжёлой атмосферы этого дома растворились без остатка. Чувствуя себя в полной безопасности, Авелин окончательно расслабилась, уютно уткнувшись носом в его плечо и засыпая самым глубоким, спокойным сон под тихий шёпот сказки.

***

6 мая 1976 года.

Калифорния, Лос-Анджелес, Хейвенхёрст-авеню.

«Самые страшные бездны всегда разверзаются там, где мы меньше всего их ждем, — на самых знакомых и мирных дорогах».

Стивен Кинг

— Ави, курточку накинь! Похолодало уже на улице! — донёсся из глубины прихожей встревоженный голос Анны. — Да я только на две минуты! Туда и обратно! — звонко отозвалась Авелин, отмахиваясь от лишней заботы. Хлопнув тяжёлой входной дверью, девушка порывисто обняла себя руками за плечи, пытаясь защититься от внезапного укола сырости. Быстрым, почти летящим шагом она направилась по каменной дорожке к высокому металлическому забору, на ходу оглядывая сад, стремительно тонущий в опустившейся на землю густой калифорнийской темноте. Аккуратно толкнув тяжёлую, кованую створку технической калитки, Авелин сделала шаг наружу. Перед ней безмолвно раскинулась пустынная, утопающая в вечерней прохладе и калифорнийском тумане Хейвенхёрст-авеню. При погасших, словно вымерших уличных фонарях и глухой, звенящей тишине эта всегда мирная улица сейчас казалась ей незнакомой и даже устрашающей. Туман рваными клочьями цеплялся за верхушки вековых деревьев, скрадывая очертания соседних вилл. Поморщившись от забравшегося под тонкую ткань одежды сквозняка, светловолосая девушка сделала ещё несколько шагов в сторону, протягивая руку к огромному почтовому ящику, стоящему на массивном столбе с внешней стороны ворот. В этих элитных кварталах всё было предусмотрено для того, чтобы курьеры, доставляющие заказы, могли просто засунуть посылку внутрь и захлопнуть железную крышку, абсолютно не нарушая покой хозяев и не заходя на частную, тщательно охраняемую территорию. На часах было около десяти вечера — время, когда на Лос-Анджелес уже плотным саваном опустилась ночная темень, заставляя вышедшую за калитку Авелин в одной лишь лёгкой домашней пижаме мелко, судорожно подрагивать. Сегодня, как и всю эту изматывающую неделю, Морган снова задерживался допоздна на звукозаписывающей студии. Было совершенно неясно, вернётся ли он вообще домой до утра или останется спать на кожаном диване в аппаратной. Поэтому, собравшись вместе с Анной в уютной гостиной перед большим экраном телевизора и прихватив с собой пузатые ведёрки со свежим, пахнущим карамелью попкорном, Авелин просто наслаждалась тихим, ленивым вечером. Их уединение прерывалось лишь негромкими репликами киногероев и их собственным тихим смехом. Выбраться из этого сонного домашнего уюта на улицу Авелин пришлось лишь потому, что этого требовало дело. Как она и пообещала Анне — всего на пару минут. Для её отца, строго минута в минуту, была организована специальная доставка. Посылка была уже полностью оплачена Морганом через его личные счета. Авелин понятия не имела, что именно скрывалось внутри, но сам пакет был совсем небольшим и плотным — он был тщательно упакован в толстый, непроницаемый конверт из крафтовой бумаги, наглухо запечатанный тяжёлой сургучной печатью с личным оттиском, какая обычно использовалась для важных конфиденциальных документов в семидесятых годах. Будь это рядовая безделушка, Морган никогда не стал бы лично звонить из студии и просить её выйти. Вообще, Анна до последнего сомневалась. Она отчаянно настаивала на том, чтобы посылку забрала она сама или кто-то из парней из личной охраны Моргана — мол, на часах уже поздняя ночь, а на улицах Хейвенхёрст-авеню ни души. Но Авелин тогда лишь легкомысленно махнула рукой. До почтового ящика было буквально рукой подать, всего несколько шагов от калитки, а на территории самого Роузмонт-Холла круглосуточно дежурили люди. Что правда, находились они за глухим каменным забором. Повертев в пальцах шершавый, плотный крафтовый конверт, Авелин тихонько хмыкнула. Она покрепче прижала отцовскую посылку к груди, защищая её от ночной влаги, и резко развернулась на каблуках, собираясь скрыться в безопасном зеве калитки. И так и замерла на месте, потеряв дар речи. Прямо напротив неё, вынырнув из глухой, неосвещённой пустоты улицы, неподвижно стоял высокий, крупный силуэт. Это точно был мужчина — Авелин поняла это по широкому развороту плеч и массивному корпусу. Вот только его лица было совершенно не разглядеть: плотный чёрный капюшон спортивной толстовки был глубоко натянут на голову, а редкие уличные фонари, горевшие далеко позади него, лишь превращали его фигуру в зловещую тёмную тень. Забор Роузмонт-Холла, хоть и обеспечивал безопасность внутри, с внешней стороны граничил с обычной городской дорогой. Из-за густых крон раскидистых деревьев и высоких живых изгородей соседних вилл этот участок авеню в тёмное время суток превращался в сплошную слепую зону, лишённую какого-либо освещения. Судорожно сглотнув подступивший к горлу липкий ком, Авелин почувствовала, как пальцы сами собой сжались на крафтовом конверте с такой силой, что костяшки мгновенно побелели. Она прижала посылку к груди ещё отчаяннее, ощущая, как внутри всё стремительно холодеет, а колени начинают предательски подкашиваться. Незнакомец выглядел откровенно, порочно пугающе. Он возвышался над ней массивной глыбой, будучи в несколько раз шире и выше самой хрупкой Авелин. Мужчина стоял в паре метров от неё, абсолютно безмолвный, не шевелясь и, как казалось девушке, сквозь темноту капюшона пристально, не моргая, смотрел прямо на неё. — Что… Что вы здесь делаете? Это частная, охраняемая территория, — попыталась строго произнести Авелин. Она изо всех сил старалась придать своему голосу твёрдость и уверенность, но в самый последний момент он всё равно сорвался на едва различимую дрожь. Девушка бросила быстрый, беспомощный взгляд назад, в сторону калитки, за которой где-то вдалеке мирно горели тёплые, золотистые окна Хейвенхёрста. По сути, она говорила чистую правду. Вот только жестокая загвоздка заключалась в том, что поместье Хейвенхёрст и Роузмонт-Холл были закрытыми объектами изнутри. Охрана стояла исключительно на главном въезде, у массивных парадных ворот, патрулируя периметр строго по ту сторону забора. А сама Авелин прямо сейчас находилась один на один с ночной улицей, за пределами этой досягаемости, на общественной Хейвенхёрст-авеню. Силуэт, так ничего и не ответив на её предупреждение, вдруг сделал резкий, тяжёлый шаг вперёд, выходя из густой тени деревьев под слабый отсвет дальнего фонаря. Теперь Авелин, пусть и с огромным трудом, но могла рассмотреть его лицо. Это был мужчина лет сорока. Его лицо выглядело измождённым, осунувшимся, с сероватой кожей и крупными, глубокими синяками под глазами, словно он не спал неделями. Но страшнее всего были его глаза. Тёмные, лихорадочно блестящие зрачки, намертво приковавшиеся к замершей Авелин, искрились чем-то таким, чего девушка никогда в своей жизни не встречала. Это не было то искреннее, трепетное тепло, с которым на неё всегда смотрел Майкл. Это не была суровая, но надёжная нежность её отца. И это не было даже привычное раздражение или властный гнев мистера Джозефа. В его взгляде читалось что-то совершенно иное, безумное и фанатичное. И именно от этой неизвестности становилось по-настоящему, до дурноты страшно. Сделав один крошечный, спасительный шаг назад, а затем — ещё один, Авелин, поддавшись паническому инстинкту, резко развернулась всем корпусом. Она планировала одним мощным рывком добежать до технической калитки, захлопнуть её перед его носом и, оказавшись на закрытой территории сада, во весь голос закричать, призывая на помощь охрану. Но она катастрофически не успела. Так и не успев сделать даже шага, Авелин почувствовала, как её настигает резкий, леденящий порыв чужого движения. В следующую секунду её спину буквально впечатало в чью-то грудь. Мужчина навалился сзади всем своим крупным, тяжёлым весом, намертво стискивая её талию одной рукой и лишая возможности дышать. Воздух сдавленно вырвался из её лёгких. Авелин вскинула голову, собираясь издать пронзительный, истошный крик, который поднял бы на ноги всю охрану за забором, но не успела издать даже слабого писка — чужая, широкая ладонь, пахнущая сыростью, дешёвым табаком и застарелым потом, с силой залепила ей рот, до боли вдавливая губы в зубы. Паника, острая и горячая, ударила в голову. Дикий инстинкт самосохранения заставил Авелин рвануться всем телом. Борясь за собственную жизнь, она попыталась с трудом приоткрыть рот среди намертво прижатых пальцев и со всей силы, до хруста, впилась зубами в мягкую плоть чужой мозолистой ладони. Мужчина глухо, яростно зарычал. Вместо того чтобы отпустить, он с дикой силой встряхнул её, словно тряпичную куклу, мгновенно разворачивая к себе лицом, и наотмашь отвесил точную, резкую пощёчину. Тяжёлый удар крупной мужской ладони пришёлся прямо по скуле. Голова Авелин неестественно отлетела в сторону, в ушах взвился оглушительный, тонкий звон, а перед глазами всё в одно мгновение подёрнулось глухой, непроницаемой тьмой. Сознание на секунду поплыло, мысли хаотично закружились, а колени окончательно подогнулись — если бы не державшая её мёртвая хватка, она бы просто рухнула на асфальт лицом вниз. Грубо дёрнув Авелин на себя и не позволяя ей упасть, незнакомец потащил её глубже в темноту улицы, прочь от тусклого света дальнего фонаря. Его манера действовать пугала до дрожи: в его движениях не было хаотичной суеты обычного уличного грабителя. Мужчина перемещался со зловещей, отточенной бесшумностью, словно профессиональный военный или оперативник на задании. Каждый его шаг, каждый перехват тела Авелин были выверены до миллиметра и происходили на самой грани слышимости. В криминалистике и тактической подготовке есть чёткое понятие — «динамический захват в слепой зоне». Нападающий изначально выбрал позицию так, чтобы звуки потасовки поглощались плотным калифорнийским туманом и густой живой изгородью, которая работала как естественный звукоизоляционный щит. Плотная подошва его армейских ботинок не издавала ни шарканья, ни стука по влажному асфальту Хейвенхёрст-авеню, а тёмная, не шуршащая ткань куртки исключала любой лишний звук. Он действовал в абсолютном, гробовом безмолвии ночи, профессионально изолируя свою жертву от внешнего мира всего в пятидесяти метрах от вооружённых постов. — Это ведь ты была тогда с ними? Ты?! 22 июня 1973 года, четыре дня, сорок три минуты, шесть секунд и две миллисекунды… — вплотную прижавшись влажными, горячими губами к её уху, тихо, на грани слышимости зашептал мужчина. Его дыхание обжигало кожу. Голос был низким, прокуренным и хриплым, больше напоминающим глухой звериный рык человека, полностью потерявшего рассудок на почве какой-то безумной, маниакальной идеи. Он высчитывал это время. Помнил его до единого мгновения. Авелин задохнулась от ужаса, не в силах пошевелиться, как вдруг со стороны Роузмонт-Холла, пробивая плотный туман, раздался звонкий, до боли родной голос Анны: — Авелин! Ну ты где там застряла? Две минуты уже прошло! Ави, ты идешь? Этот голос подействовал на девушку как резкий электрический разряд. Внутри всё встрепенулось. Видя в этом крике свой единственный, призрачный шанс на спасение, Авелин отчаянно дёрнулась вперёд, собираясь вырваться из мёртвой хватки, но незнакомец среагировал мгновенно. С утробным рыком он с дикой силой рванул её обратно на себя, впечатывая спиной в свой каменный торс. В следующий момент в глухой тишине раздался короткий, зловещий треск рвущейся ткани. Авелин почувствовала, как чужие грубые пальцы бесцеремонно задирают вверх её тонкую хлопковую пижамную кофту, обнажая беззащитное тело. Опустив взгляд вниз, она похолодела. К её обнажённому, судорожно втянувшемуся животу — чуть выше линии пижамных брюк — с силой прижималось холодное, тускло поблёскивающее лезвие. Это был не обычный складной нож — это был массивный армейский нож-боуи с зазубренным обухом и хищным скосом клинка, предназначенный для глубоких, смертоносных ударов. Внутри у Авелин всё болезненно свело, скрутилось в тугой узел. К горлу стремительно подступила удушливая, горячая тошнота. Очертания улицы поплыли, перед глазами окончательно потемнело, и она даже перестала обращать внимание на пульсирующую, горящую адской болью щёку, на которую пришёлся удар. Все её чувства, весь её мир сузились до этой леденящей полоски стали, безжалостно впившейся в мягкую кожу её живота. Ей казалось, что этот нож — последнее, что она видит в своей жизни. Мужчина снова прижался своими липкими, пересохшими губами к её уху. На этот раз Авелин даже не поморщилась, пребывая в каком-то заторможенном, пространном оцепенении, пока его хриплый шёпот въедался в её сознание: — Ты сейчас громко, очень громко говоришь ей, что всё нормально. Скажешь, что задерживаешься. Если ты дёрнешься, если пискнешь или попытаешься намекнуть… я загоню это лезвие тебе под рёбра и проверну. Зарежу тебя прямо здесь, прямо сейчас, на этой улице, как маленькую свинью. Ты поняла меня? Одно лишнее слово — и я перережу тебе артерию. Отвечай ей! Кончик ножа предупреждающе, сильнее вдавился в нежную кожу живота, оставляя едва заметную царапину. И только сейчас Авелин почувствовала, как по её щекам, смешиваясь с подсыхающей кровью от пощёчины, непрерывным потоком текут горячие, беззвучные слёзы. Еле справляясь с дрожью, сводящей челюсть, она собрала последние крохи самообладания и крикнула в сторону калитки, стараясь придать голосу привычную, ровную манеру: — Да, Анна, всё хорошо! Не кричи! Сталь у её живота шевельнулась. Мужчина до боли сжал её плечо, до хруста впиваясь пальцами, и зашептал, диктуя условия: — Скажи, чтобы она ушла в дом. Пусть свалит от двери и принесёт что-то… Живо! Или я режу! Крепко зажмурившись, так, что из-под ресниц брызнули новые слёзы, Авелин из последних сил крикнула во тьму: — Анна, пожалуйста, принеси мне плед из гостиной! Который на диване лежит. Тут просто такой туман поднялся, я совсем замерзла! И колу мою прихвати! На пару секунд повисла оглушительная, давящая тишина, от которой у Авелин заложило уши. Сердце в её груди колотилось так сильно, что, казалось, нападающий мог чувствовать его стук своей грудной клеткой. Наконец, из-за забора послышался ворчливый, но абсолютно спокойный голос Анны: — Ох, Авелин, вечно ты… Говорила же, чтобы куртку накинула! Ладно, сейчас принесу. Но учти: если через три минуты тебя не будет в доме, мы будем разговаривать уже с мистером Морганом. И никакого попкорна тебе больше не достанется! Дозвучал глухой стук закрывшейся двери особняка, и на Хейвенхёрст-авеню снова наступила мёртвая, звенящая и по-настоящему жуткая тишина. Они остались совершенно одни. — Пожалуйста… — сорвалось с её бледных губ едва различимым, перепуганным шёпотом, который туман тут же поглотил без остатка. — Что вам нужно?.. Пожалуйста, отпустите меня… В ответ на её мольбу мужчина лишь утробно, предупреждающе хмыкнул, и кончик массивного армейского лезвия вдавился в обнажённую кожу живота ещё на пару миллиметров глубже. Острая, локальная боль мгновенно прошила тело. Авелин непроизвольно хрипнула, изламываясь в его хватке, но незнакомец тут же, с глухим раздражением, снова накрыл её рот своей широкой, тяжёлой ладонью. На этот раз он не просто прижал пальцы — он зажал ей губы и нос с такой сокрушительной, безжалостной силой, что разом полностью перекрыл доступ к кислороду. В лёгких мгновенно вспыхнул пожар. Авелин, задыхаясь, в панике вскинула обе руки, мёртвой хваткой цепляясь за его крупное, жёсткое запястье. Она отчаянно, изо всех оставшихся сил пыталась отодрать, оттащить эту неподъёмную чужую ладонь от своего лица, но мужчине было абсолютно всё равно на её хаотичные, слабые попытки сопротивления. Он даже не шелохнулся. Продолжая удерживать её в этом удушающем замке, он принялся медленно, почти невесомо водить лезвием ножа по её открытому животу, едва заметно прорезая верхний слой эпителия. Холодная сталь оставляла за собой тонкие, жгучие полосы, от которых внутренности Авелин скручивались в тугой, леденящий узел. Мужчина снова подался вперёд, вплотную прикасаясь своими влажными, липкими губами к её заледеневшему уху, и принялся изливать свой безумный, фанатичный бред. Его хриплый шёпот вибрировал прямо у неё в черепе: — Я знал, что это ты… С самого начала знал. Я выследил тебя. Я помню каждую секунду того дня, я помню, как ты стояла там с ними, тварь… Это из-за тебя всё пошло к чертям. Я знаю, это была ты. Ты ответишь за это. Вы все ответите… Авелин слушала этот поток бессвязного, пугающего сумасшествия, и в её сознании медленно закипал первобытный, чистый ужас. Она отчаянно пыталась заставить себя не плакать, пыталась сохранить хоть каплю контроля, но горячие, горькие слёзы сами собой непрерывным, удушающим потоком катились из широко распахнутых глаз, заливая чужие пальцы. Перед глазами уже вовсю плыли тёмные, фиолетовые круги от критической нехватки воздуха. Она продолжала слабеющими пальцами царапать его руку, борясь за каждый крошечный глоток кислорода, но нападающий, заметив её колыхания, окончательно потерял остатки терпения. — Ладно, — резко обрубил он, и в его голосе проскользнула леденящая кровь деловитость. — Мы и за две минуты управимся. Успеется… Авелин даже не успела понять, к чему относились эти слова, как мужчина начал действовать. В его движениях не было суеты или колебаний — только пугающая, животная сила человека, который точно знает, как подчинить чужое тело своей воле. Чтобы полностью лишить её возможности сопротивляться, вырваться или побежать к дому, ему нужно было обезвредить её. И он сделал это самым жестоким и быстрым способом. Не ослабляя удушающего, мёртвого захвата на её лице, он свободной рукой молниеносно перехватил её правую руку чуть выше запястья. Одним мощным, скользящим рывком он заломил её конечность за спину. Авелин обожгло первой волной страха, когда она почувствовала, как её собственное предплечье неестественно высоко прижалось к лопаткам, выворачивая плечевой сустав до предела. Она попыталась выкрутиться, податься вперёд, но мужчина навалился на неё сзади всей своей тяжёлой грудью, намертво блокируя локоть девушки и лишая руку малейшей свободы движения. Сустав оказался зажат в безжалостные, живые тиски. А затем, без малейшего предупреждения, он резко и сильно рванул её тонкую кисть вверх, одновременно надавливая на локоть в противоположную сторону — на излом, ломая естественную анатомию тела. В густой ночной тишине раздался короткий, сухой и пугающе чёткий хруст. Звук, от которого внутри всё мгновенно заледенело. Это лопнула кость. Всё произошло настолько стремительно, буквально в одно мгновение, что сознание Авелин сначала даже не зафиксировало поломку. Но уже в следующую долю секунды её мир буквально разорвало на куски. В правую сторону тела хлынула дикая, ослепляющая, ни на что не похожая агония. Это была не просто сильная боль — это был чистый, концентрированный ад, который горячей вспышкой выжег все мысли в её голове. Шок оказался настолько мощным и сокрушительным, что её голосовые связки моментально парализовало. Она отчаянно хотела закричать, завыть во весь голос от этой разрывающей плоть боли, но чужая ладонь, всё ещё намертво перекрывающая нос и рот, и резкий спазм в груди просто не дали звуку вырваться наружу. Из её горла вылетел лишь глухой, задушенный, едва слышный хрип, который тут же растворился в его ладони. Перед глазами окончательно поплыли густые чёрные пятна, смешиваясь с калифорнийским туманом. Ноги Авелин подкосились, полностью отказываясь её держать, и она тяжело осела бы прямо на влажный асфальт, если бы мужчина не удерживал её в своей стальной хватке. Её сломанная рука безжизненной, чужой плетью повисла за спиной, отзываясь на каждое мимолётное движение новой волной пульсирующей, невыносимой боли. Авелин осталась стоять, парализованная травматическим шоком, пока драгоценные три минуты, обещанные Анной, неумолимо таяли в тишине улицы. Внутри у Авелин не осталось ничего, кроме этого ослепляющего, пульсирующего ада. Сознание, зажатое в тиски сильнейшего травматического шока, судорожно цеплялось за остатки реальности, но восприятие стремительно распадалось на отдельные, пугающие фрагменты. Рука за спиной казалась чужеродным, раскалённым куском железа, грубо прибитым к телу. Каждое прерывистое, паническое биение сердца отзывалось в сломанной кости новой, невыносимой вспышкой боли, от которой темнело в глазах. Хотелось выть, кричать так, чтобы сорвать связки, содрать ногти о холодную каменную кладку забора Роузмонт-Холла, но сильнейшее мышечное оцепенение полностью сковало грудную клетку, не позволяя сделать даже полноценный вдох. Мужчина над её ухом медленно отнял от её лица тяжёлую, липкую ладонь. Он шумно, с каким-то утробным, животным удовлетворением выдохнул в сырой ночной воздух. Авелин, жадно и хрипло глотая ртом холодную изморозь, услышала его неторопливый, леденящий шёпот, вибрирующий у самого черепа: — Минута сорок четыре секунды… — он коротко, низко хмыкнул, сверяясь со своими внутренними, безумными часами. — Отлично. В эту же секунду сквозь плотный, липкий туман и навязчивый звон в ушах донёсся глухой, утробный рокот. Авелин, чьи рецепторы сейчас были полностью искажены и оглушены травмой, далеко не сразу распознала этот звук. Всё перед глазами плыло, расслаивалось и двоилось, превращаясь в мутные тёмные пятна, но ровный, тяжёлый гул знакомого мотора неумолимо приближался со стороны поворота Хейвенхёрст-авеню. Разрезая серую мглу, по верхушкам живых изгородей и кирпичным столбам соседних вилл резко мазнули две длинные, блёклые полосы автомобильных фар. Мужчина среагировал мгновенно. Поняв, что на пустынной улице он больше не один и его сейчас обнаружат, он с глухим, яростным ругательством резко разжал пальцы, избавляясь от ноши. Потеряв единственную опору, Авелин безвольно, словно подкошенный стебель, рухнула коленями прямо на влажный, жёсткий асфальт. Острые мелкие камни и дорожная пыль больно впились в кожу сквозь тонкую хлопковую ткань пижамы, но она даже не зафиксировала эту новую микротравму. Скрутившись вдвое, судорожно прижимая здоровую левую руку к груди, а сломанную правую неестественно, изломанно оставив лежать на бедре, девушка прерывисто, со свистом заглатывала ртом воздух, смешанный с горькими, обжигающими слёзами. Внутри неё хаотично, на повторе билась одна-единственная мысль: «Пожалуйста, пусть это закончится… Господи, пусть меня увидят…»Хотелось просто раствориться в этой сырости, стать частью асфальта, лишь бы прекратилась эта дикая, разрывающая суставы боль. Она слышала, что машина едет, понимала, что спасение буквально в нескольких метрах от неё, но сил на то, чтобы просто поднять голову и закричать, физически не оставалось — шок парализовал тело. Вдруг её грубо, с силой схватили за плечо и перевернули на спину. Авелин навзничь упала на лопатки, глухо ударившись затылком об асфальт, и над ней мёртвой, удушающей тенью снова навис этот массивный силуэт в чёрном капюшоне. С трудом разлепив отёкшие от слёз веки, сквозь пелену и двоящиеся очертания она увидела, как туманную изморозь окончательно прорезал яркий, ослепительный свет автомобильных фар. Сквозь слепящие, бьющие в лицо лучи она узнала этот знакомый, низкий и плавный силуэт отцовского автомобиля. Из последних, самых крошечных, истощающихся сил Авелин едва-едва вытянула целую левую руку вперёд, пачкая пальцы в дорожной пыли, и одними сухими губами, почти беззвучно прошептала в глухую пустоту улицы: — Папа… Машина Моргана резко, со свистом покрышек притормаживала у обочины — отец, сидевший за рулём, в мощном свете фар явно заметил что-то странное, неестественное на тёмной дороге: копошащиеся, борющиеся тени прямо у технической калитки своего собственного забора. И именно в этот момент, буквально за долю секунды до спасения, из-за глухой каменной стены Роузмонт-Холла донёсся звонкий, испуганный крик Анны. Она всё ещё была там, внутри, за запертыми воротами, даже не успев выйти наружу, но её громкий, панический голос, зовущий Авелин во тьме сада, эхом разнёсся по округе. Всё произошло в одну кошмарную, спрессованную секунду. Поняв, что его загнали в угол и времени на побег больше нет, безумец над ней перехватил армейский нож двумя руками. Авелин не поняла, куда именно пришёлся удар — в таком критическом состоянии нервные окончания не сразу распознали траекторию движения стали. Она лишь почувствовала глухой, страшный и тяжёлый толчок в нижнюю часть живота, с треском пробивший пижамную ткань. Первый удар вошёл глубоко, но из-за того, что широкое лезвие плотно застряло в ране и сработало как своеобразная пробка, кровь наружу почти не пошла — лишь ткань пижамы вокруг металла стала стремительно наливаться темным, липким теплом, а внутри, от самого позвоночника, рванула глухая, разливающаяся тупая волна. Авелин судорожно выгнулась, её лёгкие спазматически сжались, выдавливая из горла хриплый, задушенный воздух. Но нападающий, словно окончательно ослеплённый своим безумием и паникой, уже совершенно не контролировал себя. Послышался хлёсткий, яростный звук удара — из остановившейся на дороге машины Моргана с грохотом распахнулась водительская дверь, раздался оглушительный, сорванный мат отца и его быстрые, тяжёлые шаги, переходящие в неистовый бег по влажной дороге наперерез. Игнорируя приближающийся топот, мужчина резко, с мокрым скользящим звуком выдернул клинок и тут же с силой всадил его во второй раз, чуть левее. Вот теперь, когда первая рана открылась, внутреннее кровотечение мгновенно прорвалось наружу. Тяжёлое лезвие повредило крупные внутренние сосуды, и Авелин почувствовала, как её рот мгновенно, до краёв заполнился горячей, густой и солоноватой жидкостью с резким железным привкусом. Она захлебнулась этим потоком, судорожно закашлялась, и тёмная, густая кровь толчком хлынула по её подбородку и щекам, заливая шею. В глазах всё раскалывалось на части. Далёкий, полный чистого ужаса визг Анны, которая наконец-то с грохотом рванула замок калитки, смешался с утробным рычанием Моргана, который был уже в нескольких шагах. Времени у безумца больше не оставалось. Напоследок, в каком-то диком, животном порыве ярости, он обеими руками вогнал нож в её истерзанный живот в третий раз — с жутким, глубоким хрустом, наваливаясь на рукоять всем своим весом и с силой проворачивая сталь внутри её обмякшего, теряющего чувствительность тела. От этого кошмарного внутреннего разрыва остатки сознания Авелин просто взорвались белым шумом. Свет фар превратился в сплошные, размытые белые полосы, а крики отца стали доноситься словно через огромную, непреодолимую толщу воды. Силы окончательно покинули её. Последнее, что успело зафиксировать её угасающее восприятие — это то, как давящая, тяжёлая масса чужого тела с неё наконец-то пропала. Куда делся этот человек, что с ним произошло и где он оказался — Авелин уже совершенно не понимала и не могла видеть. Он просто исчез из её сужающегося поля зрения, словно растворился во тьме, а сам массивный армейский нож так и остался торчать в её животе, холодной, мёртвой рукоятью уходя вертикально вверх. Вокруг неё мгновенно закружился безумный, хаотичный вихрь из паники, криков и резких звуков, которые сознание Авелин уже не могло собрать в единую картину. Земля под ней словно зашаталась, когда рядом кто-то тяжело, с глухим стуком рухнул на колени прямо во влажную, быстро увеличивающуюся лужу крови. Дорожная пыль и капли ледяного тумана взметнулись в воздух от топота множества подбегающих ног. В ту же секунду на её безжизненные плечи упали чьи-то сильные, судорожно дрожащие ладони, а другие руки — грубые, но отчаянно бережные — обхватили её лицо, пытаясь удержать ускользающую голову и не дать ей завалиться набок. Прямо над ней взвился пронзительный, оглушительный визг, переходящий в захлёбывающиеся, истерические рыдания, которые тут же перекрыл громкий, командный мужской рык. Воздух вокруг неё буквально раскалился от криков, хлёсткого мата, панических приказов и чьего-то прерывистого, сиплого дыхания. Кто-то судорожно пытался зажать её раны, кто-то срывал голос, требуя немедленно вызвать скорую и охрану, кто-то бросился прочь по асфальту, но все эти действия доносились до Авелин через плотную, непробиваемую толщу глухого вакуума. Звуки стремительно отдалялись, превращаясь в неразличимый, далёкий гул. Липкое, удушающее тепло в животе сменилось мертвенным, сосущим холодом, который ледяной волной пополз вверх к грудной клетке. Свет автомобильных фар, секунду назад слепивший глаза, резко померк, сжавшись до размеров крошечной блёклой точки, а затем и вовсе погас. Авелин больше ничего не видела, не слышала и не чувствовала — ни разрывающей боли в сломанной руке, ни мёртвой тяжести ножа, ни панической метушни вокруг своего тела. Реальность окончательно растворилась, и она медленно, безвозвратно провалилась в глухую, леденящую и спасительную темноту глубокого беспамятства.